Иногда я вспоминаю старинную легенду о Скале неверности, помнишь? За юношей и девушкой, любящими друг друга, гнались враги. Путь им преградил обрыв, а внизу бушевала река. Первым в кипящие волны бросился юноша. А у девушки, оставшейся одинокой на берегу, не хватило смелости. Враги окружили ее и полонили. Увидев это, юноша поплыл обратно. Но у него не хватило сил, и бурная река поглотила его… С той поры этот каменистый обрыв люди называют Скалой неверности. Но справедливо ли это? Разве девушка виновата, что, оставшись одна, не смогла пересилить врагов? Ведь она слабее юноши — поэтому побоялась, что не справится с волнами. По-моему, он должен был броситься в поток, держа ее за руку, чтобы не дать ей утонуть…
Эта легенда такая же древняя, как наши обычаи. Но мне хочется — если бы я могла! — ее изменить.
Милый Дурды, я не упрекаю тебя ни в чем, но порой мне кажется, ты оставил меня одну на обрыве. И даже не поплыл обратно. Поэтому мне пришлось нынче писать тебе письмо, считаясь уже женой другого, противного мне человека. Не знаю, что еще уготовила мне судьба, покориться которой мне велела даже твоя мать. Прости и не вини.
Д о н д и».
Я закрыл глаза, предо мной возникла Донди. Я услышал ее спокойный голос: «…Даже не поплыл обратно». Не утонул, как тот юноша, черт возьми! Уж лучше бы утонул! Мне сейчас казалось, что я стою на берегу, а Донди изо всех сил барахтается в потоке, несущем камни, деревья, вывороченные с корнем, я же не имею возможности протянуть ей руку. Как быть, что делать? Ведь твердил когда-то ей: «Не отдам тебя никому. Не уступлю даже самому богу. Если ты перестанешь дышать, и я затаю дыхание, задохнусь, уйду вместе с тобой. Если небо рухнет вниз, а земля разверзнется — и тогда не выпущу тебя из объятий». Донди все ниже опускала голову в смущении от моих слов. Веря им, доверчиво прижималась ко мне. А я гладил ее шелковистые волосы, целовал ее глаза, щеки, полураскрытый от испуга рот… Но небо не упало на землю, и земля не разверзлась под ногами, а Донди мной потеряна навеки.
Донди ушла от мужа. Знает ли она, что угрожает ей? В прежние времена такую женщину сажали на осла вперед спиной и, связав ей ноги под брюхом животного, возили из аула в аул. Каждый прохожий считал долгом бросить в нее булыжник. Потом ее, полуживую, оскорбленный муж закапывал по горло на какой-нибудь свалке мусора. И только сжалившийся прохожий мог положить ей в рот кусочек черствой лепешки… От этой мысли у меня по спине поползли мурашки. Я зябко повел плечами. «Куда она могла уйти?» Но тут же постарался успокоить себя: «Не все ли равно куда! Не стану же я искать ее. У нас в народе считается позором допить после кого-то оставшийся в чаше кумыс». Я медленно разорвал письмо Донди. Ветерок подхватил кусочки бумаги, и они закружились по двору, словно ночные бабочки.
На второй день я собрался уезжать. Байрама дома не было. Он ушел на работу чуть свет, еще до солнца, и не стал меня будить, дав выспаться напоследок в своей постели. А Эджегыз училась во вторую смену и теперь пошла провожать меня. Мы шли, взявшись за руки, и молчали. Ночью прошел небольшой дождь, и прибил пыль на дороге. Вымытая, выгоревшая трава отливала золотом. Солнце быстро поднималось к зениту, высушивало блестящие капельки росы на стебельках. Трава, просыхая, постепенно распрямлялась. Издалека, откуда-то из-за голубоватых кущ садов, еле слышно доносился рокот трактора. Там, за садами, простирались хлопковые поля. Подошла пора уборки, и какой-то нетерпеливый сборщик, верно, уже вывел на участок хлопкоуборочную машину.
На небе ни облачка. Даже дождевые тучки в наших краях подобны шарикам одуванчика: дунет ветер — и следа от них нет. Глядя на лазурное, гладкое, как шелк, небо, и не подумаешь, что ночью украдкой пробежал дождик. Нынешний день, как и большинство осенних дней, сулил жару.
Мы шли медленно. Мне стоило немалых усилий перебороть нежелание уезжать из дому. Сестренка тоже хотела оттянуть время расставания. Занятые своими мыслями, мы молчали и не заметили, как добрались до самого Туя-тепе. Присели в тени холма отдохнуть.
— Пиши нам чаще, хорошо, ага? — тихо попросила Эджегыз и тут же зашмыгала носом, вытерла платком глаза.
— Ну, ну, будет тебе, — сказал я, стараясь придать голосу покровительственную нотку и бойкость. — Незачем нам, сестренка, киснуть. Мама вырастила нас, спасибо ей. И вывела на дорогу. Теперь нам осталось пройти по той дороге, не оступаясь.
Эджегыз вздохнула. Посмотрела на меня и попробовала улыбнуться.
— Ладно. Счастливого тебе пути, ага! Я побегу обратно, а ты поторопись, чтобы не опоздать на поезд.
Мы поднялись. Я привлек сестренку к себе и погладил ее волосы. Только сейчас я заметил, как Эджегыз выросла за этот год: она почти доставала головой до моего подбородка.
— Пиши, ладно, ага? — попросила она шепотом и уронила горячую слезинку мне за расстегнутый ворот.
