На следующую смену мысленно желающий умереть учёный шёл (то есть, ехал за рулём персонального серебристо-синего седана Ford Taurus SHO 92) с тщательно спрятанной под одеждой аппаратурой для записи: его не обыскивали при входе, так что для мобилизованных из Атланты агентов внутри двигающегося позади Mitsubishi Wagon LS 87 (для маскировки микроавтобус был декорирован, как агитбригадный транспорт кандидата в Президенты Роберта Доула) это было буквально то, что надо.
— Слушай, Марта… — делая вид, что под звучащую из наушников песню Too Many Broken Hearts в исполнении Jason Donovan копается в моторе стоящего на обочине с распахнутым капотом белого Dodge Intrepid 95, повернулся к напарнице одетый в комбинезон-спецовку работника American Automobile Association с надписью «ROADSIDE ASSISTANCE» на спине Клайтон. — Мы серьёзно будем пристраивать его в программу по защите свидетелей?
— Ни в коем случае! — фыркнула подающая ему ключи и отвёртки девушка. — Он — один из ключевых фигурантов дела; кроме того, именно на него указал информатор.
— Цинично. — вздохнул парень. — Но справедливо.
— Остаётся только поговорить с моей крестницей и её так называемым парнем. — получив визуальное подтверждение того, что объект заехал на территорию предприятия, полезла в салон за бутылкой воды Спандер. — Слушай, у тебя ещё остались таблетки Prozac?
Когда до открытия Олимпиады оставалось четыре дня, я решил прослушать сообщения на автоответчике. Большинство из них оказалось бесполезной тратой магнитной ленты штатной кассеты, однако, было среди них и несколько исключений: во-первых, весело давший знать о намерениях заскочить к нам после посещения церемонии отец; во-вторых, уведомление с работы о том, что мне дают внеплановый выходной; в-третьих, рассуждения от Билла (ему внезапно захотелось выразить свою точку зрения касательно всех произошедших событий, ибо незадолго до этого я рассказал ему о своём «рандеву» с Dynasty).
Во время изучения записанного материала я услышал, как выключился телевизор; думая, что мама пошла наверх, после завершения звонка тихо захожу в гостиную, где понимаю, что ошибся: она сидит в кресле, откинувшись назад и положив ноги на подставку. Хоть энергии и жизнерадостности ей было не занимать, в последнее время мною всё больше и больше стал осознаваться факт её старения. Подойдя несколько ближе, с тяжелым чувством замечаю, что жизнерадостная и яркая женщина, в которую когда-то влюбился мой отец, буквально завяла от утомительной жизни и одиночества… С ещё более тяжёлым чувством я подумал, что когда мне будет под тридцатник, она превратится в размочаленную швабру, загрузит наш дряхлый универсал вещами и отъедет на ПМЖ в соседний штат, где будет проживать до тех пор, пока у неё не случится сердечный приступ на почве какого-нибудь стресса. А что будет потом? Об этом страшно размышлять… Даже гипотетически.
— Сын? — открыв глаза, замечает меня мать. — Присядь-ка ненадолго: есть разговор.
Послушно исполняю просьбу (проще говоря, со всего размаху плюхаюсь на диван).
— Я должна тебе кое-что рассказать. — немного помолчав, выдаёт она. — Я тебя люблю и всегда буду любить, несмотря ни на что; именно поэтому лучше ты узнаешь некоторые вещи от меня сейчас, чем потом от кого-нибудь из родственников. — пробежал после этой фразы по моей спине некоторый холодок. — Прежде всего, никто из нас, к сожалению, не идеален: мы все совершаем ошибки. Ты меня хорошо знаешь; кроме того, тебе прекрасно известно, в какие вещи верит моё поколение: мы всегда отстаивали то, что считали правильным.
— Ближе к делу. — барабаню пальцами по подлокотнику дивана. Ход данного разговора мне уже не нравится; вероятное направление — тоже.
