«Кроме того, — жалоба подходила к концу, — после оглашения приговора, завершившегося 19 марта 2004 года (приговор оглашали с 15 по 19 марта), копия приговора мне была вручена не в предусмотренный законом трёхдневный срок, а только спустя неделю, 26 марта 2004 года, на украинском языке. При этом моё заявление о переводе приговора на русский язык председательствующей судебной коллегии Лясковской В. И. было оставлено без удовлетворения. В то же время она же ещё в начале судебного рассмотрения дела приняла решение о ведении процесса на русском языке, поскольку я и ещё один из подсудимых являемся иностранными гражданами и не владеем украинским языком…»
«Поэтому в настоящее время я не могу в полном объёме использовать своё право на защиту, поскольку без посторонней помощи не имею возможности понять смысл приговора…»
Жалоба заканчивалась так:
«Поскольку я имею все основания считать, что в ходе досудебного следствия и на всех стадиях судебного слушания этого дела были допущены существенные нарушения уголовно-процессуального закона в части соблюдения моих прав на защиту, прошу: приговор коллегии судей судебной палаты по уголовным делам Апелляционного суда г. Киева от 15 марта 2004 года, которым я признан виновным в совершении преступлений, предусмотренных… — были перечислены статьи УК Украины 1960 года —…отменить как незаконный и уголовное дело в отношении меня прекратить. Меру пресечения в отношении меня в виде содержания под стражей — отменить. Прошу рассмотреть кассационную жалобу с моим участием».
Я поставил число, подпись, и когда во время вечерней проверки в коридоре раздался голос корпусного: «Касачки!», передал жалобу в спецчасть СИЗО-13 для последующей отправки в Верховный суд.
Весь следующий день я провёл, перечитывая приговор. Дима помогал мне разбираться с не всегда понятными юридическими терминами на украинском языке. Анатолий тихонько смотрел телевизор, который перед обедом был выдан со склада. За сигареты я договорился, чтобы шестидесятиваттную лампочку поменяли на сотку, — и в камере стало немного светлее.
Щёлкнул электрозамок, и в коридоре раздались голоса, которые от входной двери в «бункер» перемещались к нашей камере.
— Кого-то садят, — сказал Дима.
— К нам? — спросил я.
— Похоже, что к нам, — Дима встал со скатки, лежавшей на пятачке, и передвинул её в ноги моей нары к стене.
Зазвенел засов, потом открылась дверь в камеру. Офицер был ДПНСИ в фуражке с широким полем, загнутым вверх, и чёрных очках. Его я всегда встречал на привратке.
— О! — сказал он, улыбнувшись, увидев меня. — Так, отойдите к окну.
Мы столпились под телевизионной полкой, приглушив звук телевизора. Не надевая нам наручники, дежурный открыл дверную решётку.
— Заходи, — раздался голос офицера, и в камеру быстро зашёл худой, среднего роста парень в ботинках и оранжевой робе.
— Пройди дальше, — сказал ему офицер.
После этого дежурный положил за порог в камеру скатку и сверху поставил потёртую клетчатую сумку. Решётка двери закрылась, и с прибывшего сняли наручники.
— Смотрите, — пока парень стоял к нему спиной, кивнул в его сторону и посмотрел на меня офицер (видимо, давая понять, чтобы не вешался, не резался или не делал чего-нибудь другого с собой). Он улыбнулся, и дверь в камеру закрылась.
Прибывшего в камеру пожизненно заключённого звали Сергей. На вид ему было лет тридцать пять. Он был худощав, с впалыми щеками, жёлтыми зубами и слегка перекошенным лицом.
— Ты откуда? — спросил я.
— С первого этажа, — сказал он.
— А сколько на «бункере»? — спросил я.
— Два месяца, — ответил он.
