Даша откинула одеяло и, как током подброшенная, подпрыгнула на кровати. Есть люди, ради которых она с удовольствием покинет среди ночи мерзлую казенную постель. И Григорий Савин — в их числе.
Девушка метнулась к двери, но тут же в панике остановилась. На ней надета старенькая ночная рубашка, ее лицо не накрашено! Что делать?! Суздальцев не любил видеть ее в халате, делал замечания, если она встречала его ненакрашенной и непричесанной. А однажды он подарил ей домашние тапочки — из белого пушистого меха, на изящных тоненьких каблучках. Да в таких туфельках вышагивать бы по пятиэтажному коттеджу с сауной и бассейном — а не по типовой московской квартирке. Красиво, конечно, но непрактично — ну как в таких белоснежных туфлях можно выйти к мусоропроводу?! А уж когда она увидела ценник! Да за такие деньги можно было купить импортные нарядные туфли!
— Леш, пусть это будут выходные тапочки. У меня совесть не позволит носить их каждый день!
— Нет, — его мягкие губы упрямо изогнулись, — нет, это именно будут тапочки на каждый день! Потому что они обязывают… как бы это сказать… отлично выглядеть!
— А что, я, по-твоему, не отлично выгляжу?! — расстроилась Даша. — Я и брови выщипала, как ты сказал, и губы крашу каждый день…
— Ты прекрасно выглядишь, Дашук, но тебе не хватает шика! — Он потрепал ее по щеке, нежным жестом обращая обидные по содержанию слова в милую шутку. — И вот я дарю тебе первую шикарную вещь! Эти тапочки можно надевать только на ножки с педикюром, вместе с ними не напялишь убогий халат! Дашук, мы еще сделаем из тебя настоящую леди!
На самом деле его слова ничего не значили — просто на тот момент у своевольного Алексея Суздальцева было такое настроение — он хотел видеть рядом с собою холеную леди. Позже он уговаривал Дашу одеться в стиле хиппи и заплести волосы в африканские косички, а еще позже с горящими глазами объяснял, как ему нравятся лысые женщины в ботинках на грубой подошве.
Похоже, Гриша Савин не такой. Он тоже напоминает молодого Есенина, но на этом его сходство с Суздальцевым заканчивается. Он более предсказуемый и логичный, в нем нет порыва, нет истерики, он такой простой и домашний, не любит ярко-красную губную помаду.
И, тем не менее, ее дорожная сумка летит на пол, а Даша ползает на коленях среди раскиданных вещей.
— Дашка! — орал Савин. — Ты что там, оглохла, что ли?! Скорее открывай!
— Сейчас, сейчас, накину что-нибудь, а то я прямо из душа! — прокричала девушка, напяливая симпатичный свитер апельсинового цвета и кокетливые зеленые бриджи. Последний штрих — покрыть ресницы ярко-синей удлиняющей тушью.
Ну вот, теперь и, правда, можно открыть дверь. Кто знает, может, Григорий ищет в ее одиноком номере романтики? И если так, он ее, безусловно, найдет. В конце концов, она взрослая женщина. Не красавица, но и явно не урод. Хватит ей страдать по призраку давно ушедшего из ее жизни Суздальцева! Пора распахнуть внутренние окна навстречу новым впечатлениям.
Даша открыла дверь.
— Дашка? — Он влетел в комнату, плотно прикрыл за собой дверь и плюхнулся на диван. — О, ты опять оделась как светофор! Неужели у тебя нет каких-нибудь нормальных вещей — черных, коричневых?
— Ты пришел прочитать мне парочку нотаций на сон грядущий?
— А, ладно, — спохватился мужчина, — у меня к тебе важное дело.
— Слушаю!
— У тебя случайно нет какого-нибудь сильного успокоительного? Валиума, димедрола, трамала? В таблетках, ампулах, и чем угодно?
Женщина похолодела. Неужели наркоман?
— А зачем? — осторожно поинтересовалась она. Хотя и так понятно, что валиум нужен ему не для красоты и не для работы.
— Это не для меня, — Гриша нахмурился, и Даша внезапно поняла, что не такой уж он и молодой. Возле глаз пляшут тоненькие морщинки, уголки губ вяло опущены вниз, — ты ведь никому не расскажешь? Это для Машки. У нее опять истерика.
— Что значит — опять истерика? Маша не похожа на истеричку, я ее с детства знаю.
— Я, представь себе, тоже, — выпалил он.
— Ты же говорил, что учился с ней во ВГИКе! — возмутилась девушка.
— Ага, а ты поверила. Мне на самом деле, Даша, уже почти сорок лет.
— Да ты что?! — выдохнула она. — Я-то думала, тебе нет и тридцати! Ты так классно выглядишь, честное слово, я бы не подумала…
Он не отреагировал на ее незамысловатые комплименты.
— Я с Машкой познакомился, когда ей было четырнадцать. С тех пор мы и живем вместе.
— Четырнадцать?! Но ведь это девятый класс! Я прекрасно помню Машку, она была такая скромная, болезненная… Сейчас ее не узнать.
— Вот именно, болезненная, — вздохнул мужчина, — а ты хоть знаешь, чем именно она болела?
— Ну вроде она лежала в больнице с Каким-то гастритом, я уж не помню точно, столько лет прошло.
— Вот именно, не помнишь. — Григорий нахмурился. Сейчас он выглядел даже старше своих почти сорока. — В дурке она лежала. Двенадцать paз.
— Где?
— В дурке! Дурдом, психушка, палата номер шесть, слыхала про такую?
— Но… Как же… Если человек двенадцать раз побывал… в дурке, как ты выражаешься, то он должен быть законченным психом. Транквилизаторы, сильные успокоительные… А Машка смотрится вполне… адекватной.
