— Просто так. И неужели тебе не хочется быть свободным, бороздить горные реки на байдарке, рвануть за границу — без вещей и документов?
— Странная ты, — удивился Савин, — зачем мне это надо? Можно и так поехать, в хороший пятизвездочный отель. Я, знаешь ли, люблю комфорт. Может быть, это из-за детских впечатлений.
— Ты воспитывался в королевском дворце? — хихикнула она.
— Скорее наоборот. Я вырос в коммунальной квартире, у нас была крохотная комнатушечка. Мама работала уборщицей в детском саду, а отца у меня нет.
Даша понимала, что рано пли поздно они должны, как говорят в любовных романах, «познакомиться поближе». И она ждала этого момента с нетерпением и страхом. Ждала, словно она была влюбленной девственницей, в нс рассудительной женщиной двадцати восьми лет. Каждый раз, когда он брал се за руку или просто внимательно на нее смотрел, Даша чувствовала, как миллионы внутренних кулачков мелко барабанят в се виски. Она знала, что в такие моменты се лицо покрывается отвратительными красными пятнами, что ёе глаза блестят, как у средневековой барышни, опрыскавшей ресницы белладонной. Знала, но ничего не могла с собой поделать.
Разумеется, он почти сразу все понял. И, похоже, ничего против не имел.
Даша Громова вовсе не обладала телепатическими способностями. И, тем не менее, она знала точно — сегодня вечером Гриша Савин придет в ее номер. И придет он, разумеется, вовсе не для того, чтобы в очередной раз пожаловаться ей на психопатическую спутницу жизни.
Да, он обязательно придет, она была уверена. Иначе зачем, спрашивается, стала бы она красить ногти на ногах в отчаянно фиолетовый цвет? Зачем, морщась от боли, выщипывала лишние волоски на бровях? Зачем сбрызнула все впадинки на теле своими любимыми духами «Воздух времени» от Нины Риччи? И, наконец, нс просто же так у нее целый вечер такое замечательное настроение — ну просто как у школьницы, страстно мечтающей о выпускном бале!
И Григорий Савин действительно пришел. В половине первого ночи — когда Даша уже заволновалась: не подпела ли ее интуиция?
— Это я, — объявил Гриша, вручая ей вялый рододендрон на подгнившем стебельке.
— Спасибо, — она схватилась за несчастное растение как за спасательный круг, — очень красивый цветок.
— Еле нашел. Вообще-то рвать их запрещено законом. Если бы меня поймали, пришлось бы заплатить огромный штраф, — самодовольно улыбнулся он.
— Всегда знала, что ты способен на самопожертвование, — вяло пошутила Даша.
Он промолчал. Они все еще стояли друг против друга. Даше казалось, что Савин тоже нервничает, медлит, не решается протянуть к ней руки, словно ждет чьей-то беззвучной команды.
И команда эта, по всей видимости, раздалась, синим пламенем заискрил невидимый электрический разряд. Кто из них сделал первый шаг навстречу? Неважно — главное, что уже через несколько секунд его руки уверенно покоились на Дашиной талии, а ее мгновенно вспотевшие ладони слепо блуждали по его спине. Кто-то протянул руку к выключателю, другой мягко перехватил ладонь: не надо, пусть здесь будет светло.
Дальнейшее запомнилось Даше не непрерывной кинолентой, а хаотично мелькающими кадрами: бурые пятнышки веснушек на его спине, мускулистый живот, дрожащие светлые ресницы… Самым удивительным было то, что она ничуть его не стеснялась — будто бы они стали любовниками уже очень давно, а теперь лишь повторяли многократно пройденное. Даша услышала собственный гортанный крик и не поверила: она вопила как продажная девка, как шлюха из немецкого порнофильма, и самое интересное — это ей нравилось! Потолок с потрескавшейся штукатуркой, золоченые решетки на кровати, плешивый коврик — все это в лихорадочном вальсе заплясало вокруг…
— Даша, ты в порядке? — Прохладная влажная ладонь похлопала по ее раскаленной щеке.
— Я? Я хорошо. А почему ты спрашиваешь?
— Да я заволновался, — ухмыльнулся Гриша, — лежишь тут уже десять минут с закрытыми глазами такая бледная!
— Десять минут? Так много?
— Я подумал, а вдруг ты умерла. Тогда меня посадят в тюрьму лет на десять.
— Почему это на десять? — возмутилась она. — Как минимум на пятнадцать.
— Но это было бы непреднамеренное убийство.
— Преднамеренное, — улыбнулась она, — все это время, все время, пока мы знакомы, ты видел, что я умираю. Я бы даже назвала это убийством с особой жестокостью.
Простые слова, на первый, неискушенный взгляд индифферентные фразы. Какая разница, о чем разговаривать, если и так все понятно? Да и что может быть проще и понятней вот этих влажных глаз, вот этой рассеянной, теплой улыбки? Удивительна человеческая физиология. Четверть часа тесного контакта — и получужие недавно люди готовы на все ради друг друга. Жаль, правда, что эта сладкая эйфория продолжается недолго. Но тут уж ничего не поделаешь — гормоны.
Через несколько минут отросшие было крылья растаяли, рассыпались белыми хлопьями, и Даша вновь вспомнила об Алексее Суздальцеве.
Их первая ночь была мечтой, праздником.
