— Как повымирали! Никого не видать… Скажи, матка, в какой хате Марфу найти?
— Нечто одна Марфа? — после долгого молчания спросила старуха, выходя на тропу.
— А сколько их тут? Мне бы одну найти… Хворого привез.
— Кто послал тебя к Марфе? Или сам знаешь ее?
— Послали. Из леса…
Она заковыляла следом за Алексашкой, остановилась у телеги, рассматривая восковое лицо Фоньки.
— Я ж не подниму его.
— Сам подниму, мати. Куда ложить?
— Повремени… — старуха исчезла за хатой.
Ожидая старуху, Алексашка задавал себе вопрос за вопросом: кто такая Марфа? Откуда знает ее Гаркуша? Раз послал к ней, значит, чем-то помогает загону?
Вскоре старуха привела Марфу. Низкорослая, укрытая дырявым платком, она посмотрела мельком на Алексашку и сразу же направилась к телеге.
— Может, к тебе? — спросила старуха. — Не ухожу его: глаза не зрят и руки ослабли.
— Вези ко мне, — сказала Марфа.
Алексашка повел коня к самой крайней хате. С Марфой внесли Фоньку и положили на полати.
— Звать его как?
— Фонькой.
— Черкас?
— Стал черкасом. А родом из Полоцка. Видишь, как его рейтары порубали…
Марфа куда-то ходила. Пришла — темно на дворе стало. Она зажгла лучину. Потом растопила печь и поставила греть воду. Когда вода закипела, запарила листья. Марфа не разговаривала, ничего не спрашивала, словно Алексашки не было в хате. Да и говорить Алексашке не хотелось. Больше думал о пережитом за последние дни, о том, какая будет у него впереди дорога.
Поздно вечером Марфа стала возиться возле Фоньки. Она сама повернула его на бок. Ловко развязала намоченные кровью онучи и бросила их под полати. Потом прикладывала к ране примочки и поила Фоньку отваром.
— Чего сидишь? Ложись, — сказала она Алексашке.
Алексашка улегся на лавке. Долго не мог уснуть. Потом задремал и вздрогнул: почудилось, ходит кто-то за хатой. У печи скреблась мышь. На припечье тихо похрапывала Марфа. Алексашка встал, подошел к Фоньке, прислушался. Дышит. Лег снова. Уже перед рассветом, обессиленный, задремал.
И увиделось Алексашке, что вошел в хату высокий, начинающий полнеть мужик в собольей шапке. А на плечах у него шуба. Поверх шубы парчовая накидка, расшитая золотыми и серебряными нитями. Трясется острая жидкая бороденка. В руках — посох.
— Ты кто? — спросил Алексашка.
— А разве ты не знаешь, дурья твоя голова, что я есть государь твой, царь Алексей Михайлович?
— Нешто ты царь? — удивился Алексашка. — Как же дозволил ты, что в муках умирал раб твой, Фонька?
— Не помрет Фонька, — ответил царь. Он снял соболью шапку и надел на голову Фоньке. — А ты кто?
— Не узнал? — рассмеялся Алексашка. — Сказывают, ты бывал некогда в Полоцке?
— Бывал, — ответил царь. — А тебя не видывал.
— Полно врать! И Полоцк видывал, что на берегу Двины-реки стоит. Хотим мы, царь-батюшка, чтоб взял ты Полоцк под свою крепкую руку. И не токмо Полоцк, а все города и деревни Белой Руси и правил ими, как правишь Русью.
— Отчего не взять! Пиши челобитную и посылай в Посольский приказ людей.
— Челобитную писать не буду, ибо грамоте не учен, а посольские дела не вершил, — разозлился Алексашка. — Люди достойные писать будут. Шаненя напишет.
— Не морочь голову! — царь стукнул посохом по полу. — Нет Шанени. Пошто врешь мне?
Алексашка испугался, увидав разгневанное лицо царя.
— Прости меня, царь-батюшка! Зарубили Шаненю. Душа его лишь жива. Не убить ее ни татарам, ни панам, ни немцам, пока Русь стоит.
Алексашка заплакал…
И, вздрогнув, раскрыл глаза. Тормошила Марфа.
— Чего кричишь? — тихо спросила она.
— Соснилось…
— Сходи водицы попей.
Алексашка вышел в сени, нащупал кадку и, припав к ней, напился. Близился рассвет. Спать больше не хотелось. А перед глазами стояла соболья шапка, посох и жидкая борода.
Утром Фонька, приоткрыв глаза, увидал Алексашку. Слабыми губами еле слышно прошептал:
— Где я?
— В хате, — Алексашка обрадованно склонился над полатями. — Полегшало малость?
— Огнем палит.
— Отвару испей.
Подошла Марфа. Она черпала ложкой мед, настоянный на зелье, и давала его Фоньке. Выпил несколько ложек. Хотел было что-то сказать Алексашке, но снова впал в беспамятство. Целый день Алексашка не отходил от друга. Думал с тревогой, выживет ли Фонька? Вечером к нему снова вернулась память. Совсем слабо зашевелились бескровные губы:
— Помру я, Алексашка…
Алексашкино горло сдавило.
— Чего это помрешь? Не так случается — посекут и живы остаются. Или забыл, как тебя в Полоцке полосовали?
— Помру, — твердил Фонька. — Не вынесу…
— Вот заладил свое! Отлежишься у Марфы, загоятся раны, и сядешь снова в седло. Помни, Фонька, мне да тебе помирать еще час не пришел.
— А панов побили?
— Побили, Фонька. Устелили головами луг. А те, которые уцелели, позорно бежали за Березу.
Ночь Фонька спал спокойно, не стонал. А утром попросил есть. Марфа отварила ему кулеш. Повеселел Алексашка. Теперь появилась надежда, что выживет. Придвинул скамейку ближе к полатям и рассказывал:
— Надо же присниться такому. Царь в шубе, с посохом, говорит: возьму под свою руку… Может, сбудется сон, тогда заживем по-новому.
Фонька вздохнул.