Говорил Алексашка с тем, чтоб облегчить муки друга, а сам не верил своим словам. Не отдаст король Ян-Казимир земли русскому царю без войны. Гаркуша говорит, что Русь к войне еще не готова. Со временем будет война, если по доброй воле не поступится король. Алексашка верит Гаркуше.
Через день Алексашка прощался с Фонькой.
— Когда поздоровеешь, ищи загон под Хлипенем. Гаркуша говорил, там будем стоять.
— Если, даст бог, выживу.
— Скоро ли, не скоро, а поднимешься. Не найдешь под Хлипенем, люди скажут, куда ушли.
— Бывай, друже! — глаза Фоньки затуманились. Хотел приподняться, да не смог. Сползла слеза и застыла на бледной щеке. — Свидимся ли еще?
— Свидимся, — уверенно ответил Алексашка, надевая шапку. — Не хорони себя до времени.
— Попадешь в наши края, поклонись земле… за меня…
Тяжело было расставаться с другом. А надо было. Остановился на пороге, посмотрел еще раз на Фоньку и вышел, глотая подступивший к горлу тугой комок.
Глухими, старыми лесами ехал Алексашка до большого, длинного села Стрешин. Похолодало. Шел мелкий, нудный дождь. Правда, такой погодой спокойнее было ехать. В Стрешине остановился у корчмы. Долго искал запрятанные два гроша. Завалилась тряпица в угол пояса портов. Наконец нашел ее. Тогда более смело толкнул тяжелую, набрякшую от дождя дверь. Люда в корчме не было. Холопам не за что бражничать, а челядников в Стрешине нет. Ждет сонный корчмарь проезжего человека. А теперь таких все меньше и меньше. В хате парно и полутемно. Пахнет брагой и каким-то непонятным варевом. Подошел к корчмарю, вгляделся и обрадовался:
— Добрый день, Ицка!
Ицка поднял большие черные глаза, удивился:
— Ты не стрешинский?
— А ты разве стрешинский?
— Тут живу, значит, здешний.
— А я думал — пинский… — Алексашка положил на стол грош. — Налей браги, да покрепче. Озяб в пути.
— Да, я жил в Пиньске. Когда начался этот гармидар[27], бросил все, забрал бабу и уехал в Стрешин. Тут живет мой брат. Ты тоже из Пиньска?.. Меня же не хотели выпускать из города. Так ты знаешь, что я сделал? Я дал казаку злотый… Слушай, говорят, что там Пина стала красной от крови. Это правда?
— Правда, — кивнул Алексашка.
— Вот и тебе удалось выбраться… Слушай, а где ты жил там? Возле вала или, может быть, на посаде?
— Шаненю знавал?
— Скажи мне, а кто не знал Ивана Шаненю?!. Это был седельник!.. М-м…
— У него жил.
— У самого Шанени?! — Ицка выпучил глаза. — . Он живой остался или нет?
— Порубили рейтары.
— Порубили?!. Ай, ай, ай! А что, он не мог уехать? Дал бы пару злотых, и ему открыли б ворота… Что, у него не было денег?.. Слушай, говорят, что от Пиньска ничего не осталось?.. Ну, раз ты меня знал, я тебе дам брагу, которую для себя делал.
Ицка пошел в каморку и налил полную коновку. Нес и боялся расплескать. Алексашка отпил. Дух захватило — ароматная, крепкая. Вытер ладонью усы.
— Ничего не осталось от города. Угли.
— Ай, ай, ай!
— Слушай, Ицка, говорят, где-то возле Стрешина стоят казаки. Не знаешь?
— Откуда я могу знать, где эти казаки, — пожал плечами корчмарь и заморгал ресницами. — Зачем тебе казаки? Тебе мало их было в Пиньске?
— Надобны, — Алексашка отпил брагу и зацмокал. — Для себя варишь вон какую, а продаешь…
— Болбочешь абы-что! Это один человек просил сделать… Совсем немножко.
— Так не слыхал?
— Зачем мне нужны твои казаки! — фыркнул Ицка. — Что у меня с ними за гешефт[28]? И так говорят, что жиды всюду лезут, так мне еще надо впутываться в дело с казаками!
— Может, мимоходом сдыхал?
— Не надо мне и мимоходом! — и, подумав немного, склонил голову набок. — Слушай, тут у меня остановился человек, купец пан Войцех Дубинский… Такой разумный человек. Так он тоже не знает. Но у него есть хурусник, или черт его знает, кто он. Если хочешь, могу спросить у купца.
— Спроси.
Ицка вытер передником руки, тяжело поднялся и толкнул коленом дверь, что вела в каморку. В каморке снова дверь. Первая отошла, и Алексашка прислушался. Разговор был тихий, но кое-что Алексашка услыхал. «Заходил в корчму, но жил у седельника…» — говорил Ицка. Голоса купца не услыхал. Корчмарь отвечал ему: «Наверно, надо, если ищет…» И снова долгая тишина. Наконец Ицка вышел. Он пожал плечами и развел руками.
— Сейчас выйдет сам.
Алексашка ожидал. Скрипнула дверь. Вышел купец, посмотрел на Алексашку и рассмеялся. Не удержался и Алексашка:
— Савелий!
Ицка заморгал глазами: какой Савелий, если он Войцех?..
— Чтоб вас обоих взяла холера… — и побежал в каморку за брагой.
В шатре у Гаркуши тесно. Сидят сотники Варивода, Семен Щербина, Чернущенко. Мыслями сотники разделились. Варивода супит брови, молчит. Семен Щербин ждет его слова и злится. А Варивода ждет последнее слово Гаркуши и чует сердцем, что атаман не поддержит Семеновы речи. Не выдержал Варивода:
— Горяч ты, Сенька!
— Ты не попрекай! — поджал губы Щербина. — Послушай, что казаки говорят.
— Раскудахтались, как куры! Чем недовольны? — Гаркуша надкусил яблоко. Оно было кислое. Атаман сморщился, швырнул яблоко за полог. — Говорите!
— Будто ты не знаешь, атаман, — понизил голос сотник. — Надоело людям по лесам прятаться.
— Неужто прячемся?