— Когда проявились твои первые способности?
— Лет в пять. Именно тогда меня и сдали в интернат. Но узнала я о них лет в десять, когда, разозлившись, чуть не взорвала всю школу. Пришлось накладывать на меня сдерживающее заклинание и брать с меня соответствующую клятву, — повествовала я.
Сейчас я могу уже спокойно разговаривать на эту тему. Прав тот, кто говорит, что душевные травмы заживают очень долго, но на мое счастье я уже «здорова». Года два назад разговор на подобную тему вызвал бы у меня бурю эмоций, причем самого разнообразного характера. А сейчас нет. Все в прошлом, хотя времени прошло не так уж и много.
— Похоже, ты была еще тем сорванцом, — усмехнулся Дэниел.
— Нет, неправда. Подобные случаи происходили очень редко, — запротестовала я. — А ты каким был в детстве?
Его лицо вдруг стало задумчивым. Он наигранно усердно вспоминал те времена, как будто они происходили очень давно и участки памяти, отвечающие за эти воспоминания, сильно затерлись. Несмотря на старательно пролегшую морщинку посередине лба, глаза его искрились весельем. Я не вытерпев, вытянулась над столом и слегка толкнула его в плечо:
— Ты ненамного старше меня, а, следовательно, старческий маразм тебе еще не грозит.
Он обиженно надул губы как маленький ребенок и меня одолел неудержимый смех от его вида. Я расхохоталась, причем так громко, что даже сидевшие в относительной близости от нас посетители обернулись и косо посмотрели на наш столик, а в частности на меня. Но остановиться я уже не могла. Причем я с грустью отметила, что это был не просто беззаботный смех, а прорыв тех эмоций, что копились у меня на душе последние несколько дней. Именно на это Дэниел и рассчитывал, за что я ему и благодарна. Лучше так, чем разреветься или кого-нибудь поджарить (хотя, я надеюсь, тот случай с демоном был единичным и больше не повторится). Когда, наконец, я успокоилась и салфеткой промокнула выступившие слезы, Дэниел ответил на мой вопрос:
— Я был довольно спокойным ребенком. Поскольку я был единственным ребенком в семье, то родители уделяли мне все свое внимание и оберегали, как будто я был хрустальным. По выходным мы выезжали на пикник или ездили на рыбалку. В общем, подвигов, какими богато твое детство, я не совершал, о чем очень жалею.
— Ты шутишь?
— Отчего же. Нет. Вполне серьезно. Думаешь, хорошо жить лишь в своем благополучном кругу, где все тебя любят и оберегают от всяческих опасностей?
— Именно о таком детстве я и мечтала, — вздохнула я.
— Ты серьезно? — спросил он, и после моего кивка головой, подытожил: — Мы мечтаем о жизни, которой живут другие, не зная, что другие мечтают о такой жизни, как у нас.
— Верно, — согласилась я. — Расскажи мне о своей матери.
— Она была очень хорошим человеком, врачом. И всю жизнь помогала людям. Была готова примчаться по первому зову в любую непогоду, будь то ливень или смерч.
Я чувствовала волнующую доброту и очарование, сквозящее в его словах при воспоминаниях о матери. Я постаралась вспомнить что-нибудь подобное о своей, но не смогла. Может, это связано с тем, что когда я лишилась ее, мне было только шесть, либо с тем, что эти воспоминания были нежелательными и стерлись из моей памяти. Зато в моей голове засело воспоминание о матери Дэниела, выхваченное из его памяти. Вот, счастливая семья.
— Что случилось с твоими родителями? — тихо спросила я, боясь задеть его этим вопросом. Но он держался молодцом. Представляю, скольких трудов это ему стоило, ведь он лишился их не так давно.
— Автокатастрофа. Они ехали из отпуска, когда их подрезал лесовоз. Они погибли на месте.
— Прости, — я сжала его руку в своих и все-таки пожалела, что задала этот вопрос.
— Ничего.
Хотя он и не выглядел расстроенным, по крайней мере, не подавал виду, мне стало жаль его. Бывали времена, когда я скучала по своей матери, и тогда мне было очень плохо, хотя она не шла ни в одно сравнение с матерью Дэниела. А каково тогда ему?
— Знаешь, что, — сказала я, решившись, — если что-нибудь еще захочешь обо мне узнать — прибегай к своему любимому способу узнавания информации — чтению мыслей. Я открою одну из заслонок специально для тебя, хотя они, похоже, особую проблему тебе и не составляют.
Его глаза округлились, и я опять чуть не рассмеялась от его глупого выражения лица. Это уж точно сыграть никак нельзя. Он был поражен моей щедростью и лишь удивленно хлопал глазами.
Я посмотрела на часы и начала доставать кошелек. Дэниел тут же запротестовал.
— Плачу я. Ты и так уже сильно расщедрилась.
— Так и быть. Но чаевые все равно за мной.
Пока Дэниел расплачивался, я выложила на стол приличные чаевые, и, достав сотню долларов, направилась к двери. Ящик с пожертвованиями для этого кафе в тон царящей здесь обстановке, а в особенности, новым шторам, был обшит бледно сиреневым бархатом с золотой вышивкой. Дэниел, увидев, что я скинула туда деньги, последовал моему примеру. Такие вот мы ангелы. Помогаем всем по мере своих сил и возможностей. Зовите и мы придем. Жаль только нам помощи ждать не от кого…
