Павел Григорьевич вернулся подле обхода стойбища в прескверном настроении: никто из родителей не ответил ясно, будут их сыновья учиться зимой или нет.
— До ледостава нечего делать, учи их, — сказали все охотники.
Павел Григорьевич знал, что все мальчишки старше девяти лет уйдут в тайгу с отцами. Поэтому он просил охотников оставить детей на зиму в стойбище, чтобы они продолжали учебу.
— Сам скажи им, захотят остаться — останутся, не захотят, что поделаешь? Не привязывать же их к столбу в фанзе, — отвечали охотники.
Бесполезно было разговаривать с самими мальчишками. Они грезили зимней охотой, на переменах говорили только об охоте, играли только в охотничьи игры. Что им ни говори, они уйдут с отцами, братьями в тайгу. Другое дело, если бы сами отцы потребовали, чтобы они остались в стойбище и учились в школе. Но охотники готовили из сыновей будущих своих кормильцев.
— Что толку, что будешь грамотным, а охотиться не сумеешь? Ты не только себя, но и собственных детей не прокормишь, да на старости лет меня голодным оставишь, — откровенно заявляли охотники своим сыновьям.
Единственный мальчик, который хотел учиться, был Богдан, рослый, не по годам развитый, умница. Павел Григорьевич всегда испытывал радость, когда спрашивал у него урок или просто беседовал о рыбной ловле, охоте, расспрашивал о насекомых, зверях. Богдан отвечал ясно, образно. Он был единственным учеником, который умел читать по слогам. Но с одним Богданом и тремя девочками Павел Григорьевич не мог заниматься, начальство требовало, чтобы в школе обучалось не менее десяти учеников. Требовали обучать, но не снабжали школу букварями, не хватало грифелей, бумаги, карандашей. Грифельные доски Павел Григорьевич изготовил сам, когда оборудовал школу столами, скамьями собственного производства.
Павел Григорьевич снял со стены знаменитую двустволку, подпоясался патронташем и вышел на берег. Это ужо вошло в привычку, когда захватывала его тоска по родным местам и близким людям или набрасывалась на него хандра, он брал ружье, садился на свой кунгас и выезжал куда глаза глядят. Широкий простор Амура, узкие заросшие густыми тальниками протоки до слез напоминали родную речушку Уводь, на берегу которой он рос в городе текстильщиков Иваново-Вознесенске. Уводь совсем не походила на могучий Амур: вода в ней была другого цвета, и рыба водилась другая. Но когда Павел Григорьевич садился на весла кунгаса, он вспоминал свое босоногое детство, заядлых рыболовов на Уводи, свою мальчишечью мечту попасть на реку Клязьму, где, как говорили, водились саженные щуки, сомы. Вспоминал своего молчаливого отца, работавшего на бумагопрядильной фабрике Гарелина. Павка часто приходил на фабрику, встречал отца с работы.
«Смотри, сынок, приглядывайся, как мы мозоли набиваем, — говорил отец. — Из кожи вылезу, но тебя сделаю грамотным, авось в люди выйдешь».
Когда Павлик закончил школу, отец купил ему первые в его жизни сапоги, черные брюки, рубашку с поясом. «Теперича тебе, сынок, надо работу подходящую найти», — сказал он. Старый Глотов не хотел, чтобы грамотный сын работал на ткацких фабриках. Так Павел стал работать в местной типографии, сперва учеником, потом наборщиком. Отец был доволен: как-никак сын не текстильщик, пошел по тропе грамотных людей. Старый наборщик Павел Петрович Буряк долго приглядывался к своему ученику, потом стал подсовывать кое-какую партийную литературу. Любивший читать Павел проглатывал эти книжонки, не задумываясь глубоко над содержанием. Когда он возвращал книжки, Павел Петрович устраивал настоящий экзамен и говорил: «Несерьезный ты человек, тезка. Здесь говорится о нас, о рабочем люде, как устроить им лучшую жизнь. А ты не понял. Помнишь всеобщую стачку зимой? Месяц бастовали рабочие. Почему бастовали, от сладкой жизни?» Однако к 1905 году двадцатилетний наборщик Павел Глотов стал вполне грамотным марксистом, страстным пропагандистом, членом РСДРП.
Павел Григорьевич выплыл на протоку, пересек ее и въехал в залив. Стая кряковых тяжело поднялась перед ним, сделала круг и подлетела к нему. Прогремел дуплет, и две утки плюхнулись на воду рядом с лодкой, третья упала в пожелтевшую траву. Павел Григорьевич подобрал уток. «Хорошо, дуплет — и три жирные крякушки», — подумал он самодовольно и вспомнил, как однажды Пиапон его похвалил на охоте: «Хорошо, Павел, ты стреляешь. Где учился так стрелять?»
— Учился не по уткам, правда, стрелять, по другим мишеням, — ответил Глотов.
