Вода все выше и выше поднималась, подбиралась к порогу землянки. Белые, голубые, зеленые льды мелькали перед Богданом, но он не видел их, глаза его были закрыты, и между век струились слезы. Хорхой смотрел на мелькавшие льдины и тоже плакал. Вдруг Богдан упал на колени на пороге землянки, лицом к поднявшемуся над сопками солнцу и начал молиться. Вода подступала к его коленям, льдины, сталкивая друг друга, мчались в шаге от него, ломая кусты. Богдан молился солнцу и эндури, он просил пощады. Хорхой выбежал из землянки, поискал потолще тальник, подбежал и стал карабкаться на него. А вода поднималась все выше и выше.
— Богдан! Богдан! Беги сюда! — кричал Хорхой, стуча зубами от страха.
Богдан услыхал шум воды, хлынувшей в землянку, и тут же увидел мчавшийся на него кусок голубого льда. И только тогда он бросился в сторону большого тальника.
Обессиленный, подавленный Богдан с трудом взобрался на тальник, сел на развилке и огляделся. Горловина разлива расширилась, превратилась в протоку, куда устремились льдины с Амура. Узкий перешеек между заливом и большим озером был затоплен, и озеро стало заполняться льдом. Как ни всматривался Богдан в сторону озера, но не мог разыскать в белом крошеве черную точку лодки.
«Раздавило, — подумал он. — А как дедушка? Где он спасается?»
Богдан взглянул вниз, у входа в землянку образовался ледяной затор, подходили все новые, новые глыбы льда. Вода непрерывно поднималась, льдины с прежней скоростью неслись в глубь залива и дальше — в озеро.
— Богдан, ты виноват! — крикнул с соседнего тальника Хорхой. — Молись эндури, проси пощады! Видишь, как вода поднимается, скоро до нас доберется и льдиной собьет нас. Молись!
Как же молиться на развилке тальника? Как встать на колени, как отбивать поклоны! Богдан испуганно смотрел, как вода, заполнив землянку, стала окружать ее, подниматься все выше и выше.
— Погибнем! Совсем погибнем! — плакал Хорхой.
«Неужели это правда? Неужели нельзя тыкать пальцем в плывущие льдины?» — думал Богдан.
Он зажмурил глаза, уткнулся лбом в ствол тальника и заплакал. Ему стало беспредельно жалко себя, своей молодости, он еще ничего не успел сделать в жизни и не хотел умирать. Выплакавшись, он вытер глаза, посмотрел на залив и вдруг увидел, что льдины медленно и, как бы нехотя, двигались к горловине залива.
— Богдан, ты видишь? — спросил Хорхой. — Лед уходит.
Вода начала спадать на глазах, льдины набирали скорость и с шумом, с грохотом покатились обратно в Амур.
Когда вода ушла, Хорхой соскользнул с тальника, обошел вокруг застрявшей в кустах глыбы льда, пнул ее ногой.
Он пошел дальше и плевал в каждую льдину, которая недавно только вселяла в него неописуемый страх.
В землянке было полно воды, у входа на жердочке висела связка уток.
— Котел наш пропал, корзина с посудой тоже, — перечислял Хорхой. Он совсем оправился от страха и говорил больше обычного.
— Хорошо, Богдан, что ты вовремя помолился, эндури услышал тебя, помог нам. Все же ты напрасно вчера тыкал пальцем в льдину и храбрился. Зря. В следующий раз будишь знать. Говорил я тебе, не делай этого, старики запрещают.
Богдан в пол-уха слушал болтовню Хорхоя и думал о Пиапоне.
Богдану надоела болтовня Хорхоя, и он сказал:
— Давай щипай уток.
— Жарить будем? Хорошо. Только я думаю, нам достанется дома за то, что не сберегли котел, чайник и посуду. Они ведь дорогие.
«Мальчишка! Хорошо еще, что голову сохранили», — раздраженно подумал Богдан. Он собрал хворост, разжег костер. Руки его все еще дрожали. Никогда Богдан в жизни не испытывал такого страха, какой испытал недавно. И сейчас все еще не приходило успокоение, дрожали руки, тошнота временами подступала к горлу. Но все же он думал больше не о себе, а о Пиапоне. Где он? Что с ним случилось?
Хорхой, не прекращая болтовни, общипал три утки, их вдели на вертела и стали жарить. Запахло вкусным жареным мясом. Только теперь юноши почувствовали, как они проголодались.
Время шло. Солнце, пройдя зенит, приготовилось опуститься за синие сопки. Юноши, с жадностью проголодавшихся собак, съели полусырую утятину и незаметно для себя уснули на подсохшем песке. Проснулся Богдан от легкого треска ломаемого хвороста. Он открыл глаза и увидел пляшущие красные языки пламени. Возле костра сидел Пиапон, ломал тонкий хворост и подбрасывал в огонь. Проснулся Хорхой.
Увидев Пиапона, он стал рассказывать о пережитом.
— Увидел, беда, думаю. Богдан молится, а в него, ка-ак мотнется лед! Я думал — погиб. А он тоже ловкий, ка-ак отпрыгнет, точно коза. А я хитрый, я побежал вон на тот тальник и быстро, как белка, взобрался. Оттуда позвал Богдана, он был белый как снег, еле-еле взобрался. Еще бы не бояться, когда каждая льдина мечется в тебя, хочет насмерть убить.
— Дед, это Богдан виноват. Он тыкал пальцем в плывущие льдины. Я говорю, нельзя, это грех, а он тычет, еще говорит, почему не возвращается, почему не ударит меня. Вот и вернулись льдины, сговорились и вернулись.
