И тогда Богдан подумал, что Пиапон, его дед, самый справедливый человек, он взял на себя позор, не стал его смывать кровью. Богдан видел, какой любовью загорались у него глаза, когда он брал на руки внука, слышал, как звонко смеялся, когда играл с ним. Так в доме Пиапона восстановилось спокойствие.
29 июня 1918 года Владивосток захватили интервенты. Свержение власти Советов во Владивостоке активизировало белогвардейцев во всех концах Дальнего Востока. На помощь им спешили интервенты. 2 августа в трех верстах от Николаевска-на-Амуре бросили якоря четыре японских миноносца. В этот же день в Николаевск отправилась канонерская лодка «Смерч» и 250 красногвардейцев.
3 августа правительство США опубликовало декларацию о посылке своих войск в Сибирь, якобы для оказания помощи чехословацкому корпусу и русскому народу в борьбе с германо-мадьярским засильем. В этот же день во Владивосток из Гонконга прибыл 25-й Мидлсекский полк английских войск. 9 августа из Индокитая прибыл батальон французов. С 11 по 15 августа выгружалась японская дивизия. С 15 августа начали прибывать части американской дивизии.
Интервенты наращивали силы.
Шестой день Гара гостил в Мэнгэне у родителей жены. Он несколько раз выезжал на рыбалку, поймал с десяток осетров, большую калугу, ездил с молодыми сверстниками бить острогой сазанов. Ловкостью он не отличался, но и последним не остался. Жена и ее родители были довольны им. Толстощекая, насмешливая Несульта, жена Гары, рассказывала соседкам:
— В большом доме кто родился, все ловкие, сильные. Правда, мы сейчас отдельно живем, отец мужа построил деревянный дом, не хуже чем у Американа. Он тоже богатый, только об этом не говорит.
В Мэнгэне знали всех сыновей Баосы, знали их жен, детей и, усмехаясь, слушали молодую женщину.
«Разбогател наконец-то Полокто, — будто говорили они своей улыбкой. — Всю жизнь хочет стать богатым, наконец-то разбогател».
Гара в первый день приезда был удивлен осведомленностью мэнгэнцев, они знали все, что происходило в Нярги. Удивило Гару и другое. Он думал, что только в Нярги его отца зовут Хуктэ-мапа,[66] а оказалось, что в Мэнгэне тоже будто позабыли имя Полокто и звали Хуктэ-мапа. Так Полокто стали звать после того, как русский начальник выбил у него зубы. Правда, Полокто еще не старик, но к слову «зуб» очень подходит слово «старик», потому и стали звать Хуктэ-мапа. Охотники, которые давали это прозвище Полокто, по-видимому, подумали так: если Баосу звали Морай-мапа, то сына будем звать Хуктэ-мапа.
— Здесь про твоего отца, про отца Миры знают больше, чем мы с тобой знаем, — как-то сказала Несульта мужу.
— Потому что нашего деда знал весь Амур, — ответил Гара.
Только рыбная ловля скрашивала жизнь Гары в Мэнгэне, он скучал и подолгу просиживал возле дома жены, курил трубку за трубкой и смотрел, как соседка-горбунья хлопотала возле очага.
Низенькая, худенькая горбунья, похожая на птичку с подстреленными крыльями, целыми днями хлопотала по дому, хотя в доме находились и другие здоровые женщины. Ей было около тридцати лет, но ее никто не брал в жены, несмотря на то, что она была бойкая и работящая. Часто многие охотники ценили в женщинах не красоту, не привлекательность, а трудолюбие. Но за горбунью никто не сватался.
— Она очень хорошая, добрая, сердечная, — говорила Несульта. — Без дела не может сидеть, ей хочется все время двигаться. А как она любит детей, а как вкусно готовит еду! Если бы не было у нее горба, она стала бы самой хорошей женой.
Наглядевшись на горбунью, Гара шел к дому Американа, обходил дом богача, приглядывался к жильцам. Самого Американа не было дома, одни говорили, что он уехал в Николаевск, другие утверждали — в Хабаровск, третьи говорили, что он у молодой жены — ульчанки в стойбище Карчи. Одним словом, никто не знал, где находится Американ, даже жена и ее взрослые дети. Гара, полюбовавшись домом Американа, шел дальше к своему приятелю Пячике Гейкер. Пячика был единственный мэнгэнский молодой охотник, с кем подружился Гара.
— Скажи, что за человек этот Пиапон? — спросил он при первом же знакомстве.
— Хороший человек, — сказал Гара.
— Говорят, он умный, — продолжал Пячика. — Почему тогда он не мог разобраться, которая из дочерей беременна? А потом целых два года не знал, от которой дочери внук. Так не бывает.
— А с Пиапоном был такой случай, — сказал Гара.
— Он, наверно, рассеянный.
— Он честный человек и о всех людях судит по себе.
— Тогда, значит, он не такой умный, как о нем говорят. Надо же — два года его обманывали. Скажи, а какая эта Мира?
— Красивая, добрая.
— Наверно, за всеми молодыми охотниками бегает?
— Нет, не бегает.
— Рассказывай! Как тогда забеременела? От ветра?
Гара рассердился:
— Она моя родственница, сестра, понял? За такое на палках дерутся.
— Я и забыл, — усмехнулся Пячика, — вы, няргинские, всегда на палках деретесь.
