Богдан смущенно молчал, чувствуя свою вину. После всех пережитых потрясений, он уверовал в том, что льды действительно возвращаются, чтобы наказать за кощунство.
Пиапон молча слушал Хорхоя, он знал, что пережили молодые охотники, более того, он догадывался, что Хорхой натерпелся больше страха, чем Богдан.
— Храбрый ты, Хорхой, — сказал он. — Когда станешь настоящим охотником, меньше говори о себе. Хорошо? А теперь слушай. Я не знаю, наказывают льдины за то, что тычешь в них пальцем или нет. Не проверял. На этот раз льдины пошли обратно, потому что на Амуре, где-то у Малмыжа, получился затор. Понимаешь? Лед запрудил Амур. Вода начала подниматься и хлынула в тихие протоки, заливы, и лед поплыл в обратную сторону.
Богдан смотрел на Пиапона, с каждым его словом ему становилось все легче и легче. Пиапон будто снял с него тяжелую ношу. Как просто он объяснил это необычное страшное явление.
— Лодку вашу раздавило льдами, — сказал Пиапон и вдруг, глядя в глаза Хорхоя, спросил: — А ты не испугался?
— Испугался, — вполголоса сознался Хорхой. «Про свой испуг тоже надо было рассказать».
Хорхой опустил голову, от стыда заалели щеки. Богдан с благодарностью взглянул на Пиапона и вдруг вспомнил, как он «вытирал с лица свой позор», как говорили в стойбище.
…Собачьи упряжки Пиапона и Богдана намного опередили лошадь Полокто. Когда приехали домой, никто не стал возиться с собаками, привязали нарты и молча зашагали к крыльцу. Первым вошел в дом зять Пиапона, за ним сам хозяин, вслед за ними — Калпе и Богдан. Богдан волновался, у него потели руки. Он не спускал глаз с Пиапона и с Миры.
— Чего собак не отпустили? Их надо накормить, — сказала Дярикта.
Пиапон снимал с себя верхнюю одежду и молчал. Зять его вдруг подбежал к жене, схватил ее за косу и начал бить кулаками по спине. Хэсиктэкэ закричала истошным голосом.
— Что это такое? За что это? — спрашивала Дярикта.
И только Мира молча смотрела на мать. Дярикта поняла наконец, в чем дело, и отошла за печь.
— Оставь ее, — раздался негромкий голос Пиапона.
Зять словно не расслышал и продолжал избивать жену.
— Оставь, говорю! — уже громче повторил Пиапон.
Зять взглянул на него и закричал:
— Нет, не оставлю! Она опозорила меня, наш дом, отца. За все должна получить. А я думал, мой сын, мой сын… а он чужой…
— Чужих у нас нет в доме, — сказал Пиапон и устало опустился на табуретку. — Оставь ее!
На этот раз зять послушался. Хэсиктэкэ упала на кровать и зарыдала. Мира стояла прислонившись к печи и не шелохнулась. Богдан не спускал с нее глаз, он догадывался, что происходило в душе этой молодой красивой женщины. Он жалел ее.
— Твой позор здесь, в стойбище, зарыт, — сказал Пиапон. — А мой, оказывается, давно гуляет по всему Амуру. Все смеются за моей спиной, все считают меня… Ничего не скажешь, ославили меня жена и любимые дочери. Теперь я посмешище, любой, кому не лень, может плюнуть мне в лицо.
Стоявший возле Богдана Калпе закричал:
— Всех опозорили! Повесить вас мало!
Пиапон недовольно посмотрел на него, будто сказал: «Не лезь не в свое дело».
Тут подала голос Мира.
— Отец, я во всем виновата, я опозорила тебя, — тихо сказала она. — Застрели меня…
— Пороху и пули жалко, — ответил Пиапон.
— Тогда повесь, утопи в проруби…
Мира не плакала, она сознавала свою вину, и это придавало ей твердость.
— Виновата ты, что и говорить. Следовало бы тебя в прорубь спустить, да Амур опоганишь, а из Амура все воду пьют.
В доме стояла тишина. Богдан не на шутку испугался: слова Пиапона звучали зловеще, и он приготовился заступиться за Миру.
Только один человек в доме оставался безучастным, не понимал происходящего. Это маленький Ваня. Он сидел на широкой кровати деда и удивленными глазенками смотрел, как избивали Хэсиктэкэ, слушал голоса старших, будто пытаясь вникнуть в суть разговора.
— Ты виновата, твоя вина раньше искупалась только твоей кровью. Ты знаешь это, — добавил Пиапон.
Богдан внимательней прислушался к Пиапону и теперь только уловил, что хотя он говорил о страшных вещах, но голос его не был злым, наоборот, он говорил успокаивающе, мягко.
— Ты одна не догадалась бы скрыть беременность, не догадалась бы подсунуть сына сестре…
— Это я! Я! — закричала из-за печи Дярикта. — Убей меня! Это я!
И тут, услышав голос бабушки, заплакал Ваня. Он сполз с кровати и побежал на ее крик.
Пиапон схватил его на руки и прижал к груди.
— Не сопи, никто не собирается тебя убивать, — спокойным голосом проговорил Пиапон. — Не пугай внука. Два года носил этот позор, еще всю жизнь могу с ним не расстаться.
Богдан облегченно вздохнул, Капле заерзал. Зять не шелохнулся, он как сел на табурет после окрика Пиапона, так и продолжал сидеть. Только у Миры не выдержали нервы, она упала перед отцом на колени и горько заплакала.
— Это твоя мать, — сказал Пиапон внуку. — Пусть она успокоится и идет вымоет лицо. Ничего, Ваня. Ты вырастешь крепким, говорят, зайцы всегда растут крепкими и счастливыми.
