Предстояла тяжелая зима, может быть самая тяжелая из всех пережитых зим. Это знали все охотники и рыбаки. Торговцы не могли выкупать пушнину: у них не было ни муки, ни крупы, ни пороха, ни дроби. Зато на Амуре появилось много спиртоносцев-контрабандистов. В прежние годы их преследовали, карали по законам, ныне им никто не препятствовал.
На рыбацком стане няргинцев они были частые гости, и рыбаки, позабыв о детях, семье, об ожидавшей их тяжелой зиме, продавали им за бесценок рыбу, юколу, пушнину и пили, будто пытались одним духом утолить жажду, мучавшую несколько лет во время запрета продажи водки.
— Одной водкой сыт не будешь, — сказал им однажды Пиапон. — Пока идет кета, надо ловить ее, готовить побольше юколы.
— Ты, Пиапон, всегда умный, а дочери тебя обманули. Ха-ха! — засмеялись пьяные рыбаки.
Пиапон молча отошел. У него горело в груди от обиды на рыбаков, но он не сердился на них, он знал, что рыбаки не от злости бросают ему в лицо эти тяжелые, как свинец, слова, они просто перепились, потеряли разум; когда они бывают трезвы, никто из них ни единым словом не оскорбил его. Может, Пиапон и дурак, слепой и глухой, но разве он стал бы еще умнее, зрячее, если бы в порыве гнева убил родную дочь? В молодости всякое бывает. Молодость — это первый неуверенный шаг в жизнь. Кто не ошибается, делая этот шаг? Мира призналась ему, что хотела сразу же во всем сознаться, но ее отговорили. Пиапон знал, кто ее отговорил, хотя она и не сказала, кто.
Он обнял дочь, поцеловал и сказал укоризненно:
— Я всегда учил вас быть честными. Признавать свою вину очень тяжело, но кто признается честно, тот преодолевает самого себя. Это делают только сильные, мужественные люди.
Пиапон не тронул ни дочь, ни жену, он молча простил их. Узнав об этом, охотники изумились.
— А что оставалось ему делать? Несколько лет прошло, внук уже на ногах. Задним числом умным стать? — говорили одни.
— Если бы он и сразу узнал о беременности дочери, все равно не стал бы ее трогать, — твердили другие.
— Какой-то он непонятный, загадочный человек, — говорили третьи.
— Все же он правильно поступил, человек в наше время дорого стоит, — поддерживали Пиапона его друзья.
Долго еще велись разговоры о непонятном поступке Пиапона: одни соглашались с ним, другие удивлялись, третьи ругали, но никогда не напоминали ему о его позоре. Только теперь перепившие рыбаки впервые высказались в открытую.
Пиапон отошел от рыбаков на несколько шагов и услышал сзади пьяные выкрики, шум. Он обернулся и увидел, как Калпе с Богданом вступили в драку с рыбаками.
— Мы не дадим в обиду его! Не дадим! — кричали они.
Пиапон вернулся к ним, расшвырял в разные стороны дравшихся и увел Калпе с Богданом.
— Меня защищали? А чего меня защищать? — спросил он.
— А чего они оскорбляют? Я им глотки вырву! — закричал Калпе.
— Меня не надо защищать, лучшая моя защита — это молчание. Поняли? А ты, Калпе, с этого дня больше не пей. Иди, отоспись. Ты чего полез драться? — спросил Пиапон Богдана, когда Калпе удалился в свой хомаран.
Богдан шел рядом с Пиапоном, высокий, стройный, с обветренным возмужавшим лицом.
— Не вытерпел, дед, — ответил он, опуская голову.
— Ты же умный, понимаешь, что кулаками защищать меня — это глупо.
Богдан мог бы ответить ему, что не одного его защищал он, что вступился за Миру. Как же не заступиться за любимую?
— Не вытерпел, — хмуро повторил он.
— Иметь выдержку — это тоже хорошо. Когда станешь дянгианом-судьей, она тебе очень пригодится.
— Не стану я дянгианом.
— Почему?
— Не знаю. Только не быть мне дянгианом. Я считаю, что Заксоры поступили несправедливо. Если бы я был судья, то защитил бы Гейкеров.
— Выступил бы против своего рода?
— Не совсем так, я потребовал бы, чтобы Заксоры уплатили больше, потому что они убили человека и платят за убитого, а не покупают живую горбунью.
Пиапон задумался.
— Ты, наверно, прав, — сказал он. — Но на суде ты слушаешься решения совета рода, стоишь за свой род. Какой же ты дянгиан рода, если пойдешь против интересов рода?
— А зачем мне слушаться этого совета, если он принимает несправедливое решение?
— Но ты дянгиан рода.
— Вот потому я и не хочу быть дянгианом рода, где старейшина…
Богдан не досказал своей мысли, но Пиапон и так понял его и усмехнулся:
— Старейшина тоже слушается большинства старших.
— Ты тоже согласился, чтобы Заксоры уплатили шестьдесят рублей?
— Я был один, — Пиапон нахмурился. — Вырастешь и поймешь еще, как плохо бывает на душе, когда находишься среди людей и все же одинок. Люди кругом, а ты один.
Богдан еще не понимал этого, он был слишком молод, а молодость не признает одиночества, молодость без дружбы, без единомышленников, что река без воды.
Прибежал Хорхой, позвал Пиапона и Богдана закидывать невод. Наступил короткий отдых. Пиапон ушел к себе в хомаран.
Мимо Богдана прошли Хэсиктэкэ с Мирой, они несли тяжелую корзину с кетой. Богдан бросился было помогать им, но остановился, сделав шаг, густо покраснел — ему показалось, что все рыбаки смотрят на него, все заметили его любовь к Мире. Он огляделся и, не увидев никого, облегченно вздохнул.