Токто с Потой радушно встретили гостей. Идари хлопотала у очага, не знала, что приготовить повкуснее гостям.
— Кунгас, мы все еще едим твою муку, — сказал Пота.
— За эту муку поплатились жизнью наш комиссар Иван Шерый и несколько партизан, — ответил Глотов. — Пиапон с Холгитоном получили по двадцать пять шомполов.
— Мы знаем, зачем ездишь по стойбищам, — сказал Пота. — Давно услышали. Женщины уже шьют обувь вам, несколько человек отдают берданки, несколько идут в партизаны. Я отдаю свою берданку, мой названый брат уходит в партизаны.
— Надоело сидеть дома, — услышал Глотов неожиданный ответ Токто. — Хочу на родные места посмотреть, да по Амуру вниз спуститься.
Изумленный Павел Григорьевич сказал:
— Мы, Токто, воюем, а не прогуливаемся.
— Если ты воюешь, и я буду воевать.
— Амурские нанай идут в партизаны, чтобы отомстить белогвардейцам и японцам за их зверства, они идут воевать за новую светлую жизнь.
— А я что, за темную жизнь? Если они за светлую жизнь идут воевать, я тоже за светлую жизнь. Рядом с ними буду, вместе буду стрелять.
«Амурские охотники знают за что идут воевать, они развитее, сознательнее, чем Токто», — подумал Павел Григорьевич.
Идари отозвала в сторонку сына, посадила на нары.
— Я слышала, сыночек, на войну ты уходишь, — сказала она, и слезы сверкнули в ее глазах. — Не ходи на войну, хоть один раз послушайся меня.
Идари заплакала. К ней подошел старший сын Гиды, обнял за шею.
— Не плачь, баба, не плачь, он нехороший, — бормотал он.
Идари вытерла слезы, взяла мальчика на руки.
— Он хороший, только непослушный, всю жизнь не слушается твою бабу, — сказала она.
Богдан был рад вмешательству мальчишки, он потрепал его тугие щеки и спросил:
— Где твой папа?
— Папа мой охотится, он мне лук и стрелы привезет.
К Богдану подсела Гэнгиэ, подала раскуренную трубку. Богдан взглянул на нее, встретился с черными лучистыми глазами и смутился.
— О тебе все мы будем беспокоиться, Богдан, береги себя, — сказала Гэнгиэ.
«С чего это она беспокоится обо мне», — подумал Богдан.
На следующее утро он с Глотовым уезжал в Малмыж. Его провожали все джуенские. Идари расплакалась. Ее успокаивали, говорили, что грех на проводах в дальнюю дорогу проливать слезы, как бы потом что не вышло… Гэнгиэ, глядя на него странными глазами, еще раз повторила, чтобы он берег себя.
— На днях я буду в Малмыже! — кричал Токто. — Без меня не уходите.
Поздно вечером, когда Малмыж замер, в густой темноте Богдан с Глотовым подъехали к нему. Их окликнули часовые, узнав Глотова, пропустили. Утром Богдан с Глотовым сдали собранное оружие, порох, свинец, обувь, рукавицы. Всего по бумагам Павла Григорьевича было собрано шестьдесят три берданки и дробовика, больше восьмидесяти килограммов пороха, больше сотни килограммов свинца, около двухсот пар обуви. Вторая партия обуви должна была поступить через неделю-другую. Задание штаба партизанского движения было выполнено.
Богдан не встретил в Малмыже Митрофана с Иваном, они жили с партизанами на Шарго, где базировался основной отряд и куда стекались новые силы. Не застал Богдан и нового своего друга Кирбу Перменка, он ушел вниз по Амуру с отрядом Михаила Попко и Якова Тряпицына.
Богдан побрел к телеграфисту Федору Орлову, который пришел в Малмыж вместе с партизанами и работал всего с полмесяца. Богдан с ним познакомился в первый же день, рассказал ему о его предшественнике и этим расположил к себе.
— Вернулся, Богдан? — встретил юношу Орлов. — Давай-ка, брат, учись на телеграфиста и замени меня. Надоела мне эта сидячая работа, до чертиков надоела. Хотел податься вместе с Тряпицыным на Нижний Амур, да не пустили, сказали, пока не разыщу замены, не отпустят в отряд. А я хочу в бой! Понимаешь? Хочу в бой! Я же партизан, а меня посадили здесь.
Федор Орлов еще долго ворчал. Потом взял листок бумаги, прочитал и в сердцах бросил:
— Сукин сын! Каждый раз одни и те же слова: «По-прежнему люблю, Маша». Так разве любят? — Орлов повернулся к Богдану. — Это я говорю про нашего писаря, Кольку-гармониста. Грамотный паренек, говорит по-писаному, а про свою любовь не может толком высказать. С первого дня, как приехали сюда, каждый день шлет одну и ту же телеграмму: «По-прежнему люблю, Маша. Передай привет дяде. Целую. Коля». Все. Это все, что он может сказать о своей любви. Только в этой последней телеграмме он добавил одно слово: «По-прежнему люблю, Маша. Здоров. Передай привет дяде. Целую. Коля». Он здоров! Дурак!
Орлов сплюнул, поколдовал в аппаратуре и начал передавать. Богдан тихо вышел. «Он проклинает свою работу, а я отдал бы все, чтобы только научиться вести разговор по этим железным нитям», — думал Богдан, шагая к штабу.
— Товарищ Богдан, останешься здесь, в Малмыже, — сказал Бойко-Павлов. — Будешь помогать Глотову сформировывать лыжный отряд.
— Хорошо, командир, — ответил Богдан. — Только скучно тут. Может, найдется какая работа?
