— Моя дочь сама выбирает себе мужа, любит — выходит замуж, не любит — не выходит. Это ее дело. Такого раньше не бывало, скажете вы. Верно, не бывало. Дочь моя согласилась за него выходить, видно полюбила. Если полюбила и сама согласилась выйти замуж, я не прошу за нее тори.
Сваты замерли с раскрытыми ртами, переглянулись.
— Вы думаете, я отдаю без тори потому, что она опозорила меня? — жестко спросил Пиапон.
— Нет, нет, мы ничего не думаем, — поспешил заверить старший сват, заменявший Пячике отца.
— Мы все были молоды, только не знаю, любили вы когда крепко или нет. Я любил. Знаю. Любовь дороже десяти самых дорогих тори! Если моя дочь любит Пячику и Пячика любит Миру — мне не надо тори. Никакое тори не стоит любви молодых.
— Как же так, отец Миры? — испуганно пробормотал старший сват. — Это не слыхано! Этого никогда не было у нанай!
— Мое слово последнее, так я решил.
О странном решении Пиапона сразу же услышало все стойбище, к вечеру узнали в соседнем стойбище, а назавтра об этом говорили на всем среднем Амуре.
— Пиапон не может жить без причуд, — говорили друзья. — Он не может обойтись без выдумки.
— Что же будет, если другие отцы последуют его примеру? Совсем обесценились женщины, ничего уже не стоят, — сокрушались третьи.
— Не все такие дураки, как он, не станут задарма отдавать дочерей, — успокаивали их. — Нет, так умные люди не делают.
До Пиапона доходили эти разговоры и огорчали его.
— Трудно жить среди людей, которые тебя не понимают, — сказал он Богдану. — Сделаешь какой шаг по-своему, тебя тут же начинают осуждать, потому что ты сделал этот шаг по своему желанию. Рядом, под боком живет другой, большой, умный народ, я всегда приглядываюсь к их жизни. Ты ведь тоже приглядываешься к ним, я знаю. Правильно делаешь, — Пиапон внимательно посмотрел в лицо Богдана и спросил: — Ты почему такой бледный? Не заболел?
— Нет, не заболел, — ответил Богдан.
— Устал, наверно. Поедем со мной, отвезем Миру к мужу, там отдохнешь.
— Нет, дед, я не поеду, — ответил он, чувствуя, как закипают в глазах слезы.
Пиапон, охваченный своими думами, не понял состояния племянника и не стал настаивать, чтобы он сопровождал его в Мэнгэн.
«Жалуешься, что тебя никто не понимает, а ты сам других не понимаешь», — подумал Богдан.
Пиапон повез дочь к мужу в Мэнгэн, а Богдан выехал на охоту за лосями на Джалунское озеро. Тут на горной речке он повстречался с Митрофаном, который готовил лосиное мясо для партизан. Митрофан удивился, встретив одного Богдана, но, узнав, что Пиапон выдает Миру замуж, обрадовался.
«Все радуются, только мне одному плохо», — подумал Богдан.
— А где Иван? — спросил он.
— Иван с партизанами, — нахмурился Митрофан.
— А далеко они?
— Не знаю, Богдан, были в Иннокентьевке, после того как ушли из Малмыжа.
Митрофан нахмурился, долго прикуривал трубку и, наконец, сказал:
— Партизаны воюют, Богдан. Когда они пилят телеграфные столбы, режут проволоку и белые по нескольку дней не могут между собой разговаривать, это война, Богдан. Когда партизаны на Амуре переносят знаки и пароходы с срочным грузом со всего хода садятся на мели и просиживают по нескольку дней — это война, Богдан. А когда отбирали муку в Малмыже, убили больше тридцати белых и японцев. Это разве мало? Мы тоже потеряли людей, белые захватили нашего комиссара Ивана Шерого. Это был храбрый человек. Когда мы пришли в Иннокентьевну из Малмыжа, решили немного отдохнуть. Затопили баньку, начали мыться. А вечером белые и японцы со всех сторон окружили нас, канонерка их начала стрелять из пушек и пулеметов. Еле-еле мы пробились. Потом мы тайгой ушли в стойбище Ченку. Командиры поговорили между собой, решили проверить, есть в Иннокентьевке белые или ушли. Комиссар Иван Шерый сам с двумя партизанами на лодке поехал на разведку. В Иннокентьевке его и схватили. Пытали его эти звери. Кто видел его, говорят, на нем живого места не было. Живучий, сильный человек был комиссар. Из Иннокентьевки его повезли по селам: показывали, людей устрашали. Потом его привезли на пароход и там казнили. Партизаны еще не знают, как погиб наш комиссар, расскажу им. Мы должны отомстить этим зверям. Пароход, на котором казнили Ивана Шерого, называется «Казакевич», а фамилия офицера, который им командовал, Пискунов. Мы отомстим им за нашего комиссара Ивана Шерого!
— Я тоже буду мстить! — воскликнул Богдан. — Меня возьмут в партизаны?
Митрофан не знал этого, Богдан ему казался молодым, если бы была воля Митрофана, он не стал бы принимать в отряд таких сосунков, как Богдан. Идти в партизаны — это идти на войну, а на войне убивают и калечат. Что видел Богдан в своей жизни? Ничего не видел, у него вся жизнь впереди.
— Это знают только командир Даниил Мизин и Павел Глотов, — ответил Митрофан.
На следующий день охотники разъехались, и Богдан больше не встречал Митрофана. Добыв двух лосей, Богдан вернулся домой. На берегу его встречал вернувшийся из Мэнгэна Пиапон.
