— У других головы лежат, моя стала бы лишняя? Чево пужаешь? А войной ты меня не пужал и не голоси громко, ты меня знашь, — хмуро проговорил Ванька Зайцев, и Санька услышал угрозу. Он всегда побаивался Зайцева и потому старался приблизить его. Назначил старшим в артели, привозил вдоволь водки и пил иногда с ним. Ванька Зайцев тоже знал трусливую душонку торговца и не против был иногда сыграть на этом.
— Ты меня тоже не пугай, не таковых видывал, — сказал Саня.
— Вот и обмозговали. Чо прикажешь делать?
— Тоже, что делал. Полокто помоги кунгас построить, чтобы на нем кирпичи вывозить. Да быстрее пусть делает, кирпич всем нужен, а они тут лежат, тысячи три уже есть.
Санька подал бутылку водки, и Ванька Зайцев нетерпеливо отхлебнул из горлышка, крякнул и по привычке вытер рукавом рубахи губы.
— Запамятовал, Саня, спросить, как Митроша проживает. Здоров ли? — спросил он отдышавшись.
— Живет, что с ним может случиться.
— Не разбогател?
— С чего?
— А-а, тот же, выходит, свойский. Ну, Саня, не обессудь, ежели чево не так сказал. Чево ты сказывал — все сделаю. Но уговор, я твой работник до осени, а зима подойдет — ищи ветра…
В этот день Ванька только сидел на сложенных досках да командовал Полокто и двумя его сыновьями. На второй день сам принялся за дело, и вскоре на земле лежал киль кунгаса с рядами шпангоутов. Потом строители обшивали борта досками. Кунгас получился большой и неуклюжий. Полокто посчитал, сколько времени они трудились над этой громадиной. Выходило, что за это же время можно было построить не меньше трех нанайских неводников. Полокто, хотя и не очень разбирался в арифметике, но прикинул, что строить кунгасы ему не выгодно.
Закончив работу, он с сыновьями уехал домой, потом навестил Салова. Санька расплатился с ним, для виду погоревал, что Полокто не хочет больше строить кунгасы, а на самом деле был рад, потому что ему удалось зафрахтовать небольшой пароходик с баржой, который одним рейсом мог вывезти из Шарго и кирпичи и доски месячной выработки.
Строптивая Гэйе только в первые годы замужества не признавала первую жену мужа Майду: она была молода, красива, ее любил Полокто, и этого было достаточно, чтобы она измывалась над Майдой. Самые тяжелые, самые неприятные работы в доме выполняла молчаливая Майда, она почти превратилась в служанку Гэйе. Если Майда делала какое-нибудь замечание, то она жаловалась Полокто, и тот, не задумываясь, начинал избивать старшую жену.
Потом произошло немаловажное событие в жизни Майды: в Нярги приехал один из ее братьев и сурово поговорил с Полокто, пообещав забрать сестру вместе с племянниками. Угроза эта подействовала, Полокто несколько присмирел, в порыве злости он поднимал руку только на Гэйе. Не лишенная ума Гэйе поняла, что она потеряла свое обаяние, что Полокто больше не любит ее, и в этом доме она может получить поддержку только от Майды. Теперь она сама искала расположения Майды, звала ее старшей сестрой.
— Эгэ, тебе хорошо, у тебя есть братья, они заступаются за тебя, — сказала она однажды и заплакала. — И дети у тебя большие, заступники.
Мягкосердечная Майда обняла Гэйе и стала ее успокаивать.
С этого дня началась их дружба. Майда любила прибирать дома. Она была первая нанайка, которая поняла все преимущества рубленого дома. Съездив на дальнюю протоку, она привезла белой глины и ею обмазала стены. В доме сразу стало светлее и уютнее. Майда мыла пол, натирала его песком и жесткой хрустящей травой, и он становился чистым и белым, как стены. Майда приучала к чистоте и невестку, жену Ойты. Гэйе, которая раньше не притрагивалась к половой тряпке, теперь сама мыла пол, прибирала в избе.
В доме Полокто в отсутствие хозяина царила тишина и то спокойствие, которое возможно только при большой дружба между членами семьи. Женщины без слов понимали друг друга, и каждая знала свои обязанности, хотя никто никогда не распределял их. А по вечерам при слабом свете жирника они сидели друг против друга на нарах и шили халаты, обувь, вышивали узоры для них.
Майда с Гэйе давно заметили, как Полокто злится, когда видит их дружескую беседу. Последнюю его выходку, когда он за косы стащил Майду с нар и избил ее, Гэйе приняла, как собственную обиду. Она подняла Майду, вывела на улицу и вымыла ей лицо холодной водой.
— Эгэ, я больше не могу на это смотреть, — сказала она. — За что он тебя за косы таскал?
— Помолчи, Гэйе, а то за тебя примется.
— Пусть бьет! Пусть! — Гэйе кричала звенящим голосом.
Тут подошел Ойта, подсел к матери.
— Смотри, смотри, Ойта, что делает твой отец с твоей матерью, — продолжала кричать Гэйе. — Ты скажи отцу…
— Ничего не говори, сын, — перебила Гэйе Майда. — Разве его уймешь словами.
