Я встретил Рубинчика через много лет, когда приезжал в Москву в гости к своей сестре. Куренной атаман, под руководством мамы и опекуна, занимался отправкой своих многочисленных жён и детей в Израиль.
— Вы понимаете, Михаил, — говорил мне заметно прибавивший в весе Марк Абрамович, — тех жён, на которых я женился по первому паспорту, где графу национальность украшала запись «еврей», мне удалось отправить в Израиль относительно безболезненно. Но отправить туда же тех моих жён, которые вышли за меня замуж как за эвенка, оказалось почти невозможно. Трудности, которые я преодолел беспрецедентны в истории сионизма. Но ничего, последняя супруга через полгода отправляется в Израиль, на историческую Родину своего супруга-эвенка. А там и я с Наташей начну собираться в дорогу.
Наташа, атлетического сложения немолодая мулатка, которую Рубинчик привёз в Москву с Ярославского вокзала, утвердительно кивнула головой, покачивая при этом похожего Марка Абрамовича грудного ребёнка. Ребёнок сопел во сне на мулатском языке.
— И Вам не жалко покидать такую замечательную многонациональную страну, каковой является Российская Федерация? — спросил я, — Мне кажется, в Израиле Вас будет беспокоить ностальгия.
— Посмотрите на эти руки, Михаил, — возбудился Рубинчик, суя мне под нос свои ничем не примечательные ладони, — Посмотрите на эти руки! Эти руки никогда не поднимали ничего тяжелее рюмки водки. Человек с такими руками не может врать.
— Может, — возразил я. Марк Абрамович не стал со мной спорить и продолжил:
— Моя мама считает, что в своих любовных пристрастиях я излишне многонационален. Но, будучи человеком тонкой душевной организации, она винит в этом только себя.
Через два года я встретил мулатку Наташу в Ливна. Она, будучи активисткой Иерусалимского отделения всеизраильского союза матерей-одиночек, приезжала к дочери Бух-Поволжской Элеоноре Баргузин, которая возглавляла южный филиал этой почтенной организации, для решения назревших организационных вопросов.
— Когда Марк оправился от инфаркта, — рассказывала она мне, — он впал в меланхолию. Ему казалось, что он не может жить без собачьих упряжек. Ему снился олений корм под названием «ягель». В Иерусалиме ему не хватало северного сияния.
— Глядя своей смерти в глаза презрительным взглядом, я не могу оставаться в дали от своей Родины Эвенкии, — говори он мне, — И, кроме того, я в неоплатном долгу перед эвенкийским театром. Из-за этого я не смогу смотреть честным людям в глаза.
Хотя сейчас он почти полностью оставил театр и, от лица всей творческой интеллигенции Эвенкии, борется за право на самоопределение так сильно пьющему эвенкийскому народу. Он вернул себе эвенкийское имя «Рубин Тундры». В своей просветительской деятельности Рубин Тундры огромное значение придаёт возрождению шаманства. Недавно, при большом стечении публики, ему было присвоено звание почётного шамана. Мне он написал, что вернуться ко мне с Толиком не может, но при первой же возможности поможет материально. Но нам его помощи не надо. Мы, Ярославские мулаты, живущие в Израиле, люди гордые. И хотя нас всего двое, я и Толик, мы проживём как-нибудь независимо от Всенародного Движения за Возрождение Шаманства (ВД за ВШ).
— Вот это напрасно, — возразил я, — юное поколение Ярославских мулатов в Израиле в лице Толика должно жить в комфорте. Да и нефтеналивной принц, курирующий пьющие народы Севера, не обеднеет. На нужды возрождения эвенкийского шаманства наверняка отдаёт не последнее.
— Марк считает, что возрождение шаманства и рассвет театра на эвенкийском языке остановит массовое пьянство эвенков. Как Вы думаете, это поможет? — после некоторой паузы спросила Наташа.
