Пытались прояснить ситуацию, поговорив по телефону с врачом психиатрической больницы, но предметной беседы опять не получилось. Больной был оставлен для наблюдения за его состоянием, тем более что разбудить его не было никакой возможности. После пробуждения пациент поинтересовался, в каком публичном доме он находится, после чего и был выписан с диагнозом «practically healthy» (практически здоров).
Кратковременное, но интенсивное лечение в двух лечебных учреждениях сказалось на Костикином самочувствии самым благотворным образом. Он и думать забыл о закаливании стали и вернулся к активной политической борьбе. Главари русской мафии вздохнули с облегчением, и только главный редактор «Голой правды» еще долго просила предоставить ей телохранителя.
Но для доктора Лапши, вскоре после выздоровления Костика, наступили веселые деньки. Однажды, жарким израильским утром, заведующий отделением судебно-психиатрической экспертизы был вызван к главному врачу Офакимской психиатрической больницы. К своему глубокому неудовлетворению в кабинете главного врача он встретил доктора Светлану. Доктор Светлана была известна тем, что проводила оперативно-розыскные мероприятия относительно тех сотрудников больницы, на которых пало подозрение в сексуальных правонарушениях. Однажды ей пришлось переодеться бедуинкой и в течение недели пасти овец в пустыне. Другой раз, в качестве беременной женщины, жаждавшей сделать аборт, ей довелось провести два дня в гинекологическом отделении больницы им. Вороны. Подозрения, что доктор Светлана идет по следу властелина судебно-психиатрического отделения, оказались напрасными. Как правило несуеверный, доктор Лапша в этот раз сплюнул через правое плечо и попал в Костика.
Костик принёс, по случаю своего выздоровления, коробку конфет «Вишня в шоколаде». Внимание доктора Лапши привлек триптих, изображенный на коробке. Под тремя частями триптиха было написано «Костик жил», «Костик жив», «Костик будет жить». Вдоль всей композиции было начертано, что именно так завещал великий Эйдлин. Доктор Лапша сдержанно извинился за меткий плевок, сухо раскланялся с Костиком и уединился в своем кабинете с целью глубже ознакомиться с содержанием триптиха.
Картина «Костик жил» была мрачна и изображала Костика, томящегося без конфет «Вишня в шоколаде». Центральная часть триптиха, «Костик жив», была особенно трогательной, и на ней был изображен коленопреклоненный Костик, дарующий плачущей от счастья старушке вишневый торт. И в завершающей части композиции, «Костик будет жить», были показаны народные гуляния, где счастливые поселяне сжимали в мозолистых руках конфеты «Вишня в шоколаде».
Пока доктор Лапша изучал по триптиху житие Костика, сам герой завещаний великого Эйдлина прибежал ко мне и сообщил, что доктор Лапша плюнул ему в самое сердце и беседовать с ним не стал. Ни минуты не раздумывая, я зашел в кабинет к доктору Лапше и прервал его думы о высокоидейном триптихе.
— Дорогой Бидон Надоев, — сказал я ему, — я обращаюсь к вам как чеченец к чеченцу. Речь идет о нашем боевом товарище, Вове, по прозвищу Сынок. Его формирование, как глубоко народного политика, еще не завершилось. Он остро нуждается в классическом израильском образовании, которое можно получить только в стенах нашего сумасшедшего дома и только под вашим чутким руководством. Конечно, вы можете сказать, что и в публичном доме, где Вова Сынок трудится в качестве охранника, можно получить те морально-этические основы, на которых строится светлый образ политика, вышедшего из самой народной гущи. Но в действительности это не так. Публичного дома нам недостаточно. Фундаментальные, основополагающие принципы, навыки подлинно высокой народности можно приобрести только в стенах психиатрической больницы. Политик, вышедший из стен публичного дома не способен к комплексному пониманию проблемы, его взгляд однобок.
Доктор Лапша не смог устоять перед моими логическими построениями, и Вова Сынок приступил к выполнению функций младшего медбрата в отделении судебно-психиатрической экспертизы Офакимской психиатрической больницы. Выйдя на свою первую трудовую вахту, а это была ночная смена, полный трудового энтузиазма, Сынок приступил к выполнению своих обязанностей. То, что в рабочее время нельзя спать, ему никто не объяснил. Богатырский сон сморил его через двадцать минут после начала смены. Он вышел из комнаты медсестер в коридор отделения, улегся на диван и уснул сном праведника. Попытки работающей с ним Фортуны выразить по этому поводу свое неудовлетворение успеха не имели. Вова иврита не понимал и хотел спать.
