Крупье объявил ее ставку вслух, испанцы затихли. Допила, поперхнувшись, коньяк – официант сразу подал ей новый бокал. Завертелось колесо.
Аня думала: ну вот и финал. Нет денег. Нет – и ладно. Сейчас она заберет куртку, дойдет до дома, выскажет Руслану: «Если бы ты не орал на меня, мы бы не потеряли пятьсот евро!». Он округлит рот: «Что-о-о? Ты ходила в казино-о-о?». Его пугало, когда Аня становилась непредсказуемой.
Все захлопали, закричали. Аня выиграла. Она могла забрать восемнадцать тысяч евро.
На нее бросались с объятиями незнакомые люди, едва не сбивали с ног. Хлопнуло в ее честь шампанское, и вместо дерганой «игральной» музыки запела новогодняя ABBA.
Аня, пьянея, соображала, куда бы еще поставить. Ее теснили, словно прижимали к столу. Но тут на запястье испанца белая часовая стрелка сверкнула неоном. Уже восемь. Восемь! В Москве – десять, мать с ума сойдет, если не набрать.
Пересчитав наличку в
По асфальту каталась пузатая бутылка из-под игристого. Нитка лиловой мишуры намоталась на ствол голого платана. На ближайшей барке загорелись огни, и кто-то заскулил под шатким настилом. Господи, котенок, что ли? Или птица какая пищит? Тут зимой и утки, и гуси, и лебеди – никто не улетает, пока течет, не замерзая, Дунай.
Пнув бутылку, Аня присела на корточки, позвала:
– Эй! Кыс-кыс?
Похлопала по настилу ладонью. Показался черный нос, а потом и собачья морда: не то белая, не то светлая, вокруг глаз – черная обводка. Собачонка была маленькая, Аня вытащила ее из-под настила двумя руками, разглядела. Девочка. «Полтора кота», – сказала бы мать. Уши висят, лапы грязные. Трясется. На улице не холодно – наверное, подстыла от реки. Или от голода мерзнет.
– Чего же с тобой делать? – спросила Аня. – Лендлорд нас выгонит.
Собачонка, теперь поставленная на асфальт четырьмя лапами, грустно помахивала хвостом. Аня поискала в сумке – нет ли чего съестного с собой. Нащупала пачку евро.
– Да плевать! Возьмем и переедем!
Взяла собачонку, прижала к себе, и так, на руках, донесла до дома. Скорее отперла ключом квартиру, вошла. Заперлась.
Руслан еще не вернулся. Собака сразу забилась под диван в гостиной и не выходила; Аня выманивала ее с телефоном у уха: «Да, мам… Ну, теть Наташа расскажет – слушай больше… Нет, не пьяная… Я только с работы… Руслану помогала. Он, это, в ванной… Ага, намыливается… Не знаю, в гости пойдем, наверное… Всё передам… И тебя с наступающим… Да выходи ты уже!.. Что?.. Да, мам, это я Руслану. Ну, пока».
Когда пришел угрюмый Руслан, в Москве уже наступил Новый год.
Они улыбались в планшет его родителям, пришедшим со «Щелкунчика»: мать – в бриллиантовых серьгах, отец зевает. Руслан обнял Аню на камеру; если бы не созвон, они бы и слова друг другу не сказали. Отключившись, молча ковыряли макароны с разогретым соусом. Пили вино: она – в гостиной, он – в спальне.
В одиннадцать в квартире было тихо – лишь за окном вспыхивали и трещали салюты. Искры порой отражались в стекляшке суда. Аня включила гирлянду – настенную елку. Руслан подошел.
Пока сидели на диване, под которым притаилась собака, сетовал, что это большой напряг.
Аня водила пальцами по его волосам, хотелось тоже разговориться – высказать всё, что надумала в казино. И про собаку. Но жалко было всё испортить.
– Я тебе подарок не купил. Что ты хочешь? Давай вместе выберем.
Так было и с кольцом, когда предложение делал.
– А я… – может, вытащить собаку, думала Аня, разрядить обстановку, бывает же, что нужен третий; нет, не сейчас. – И я не успела.
Когда пробила полночь, и от салютов кругом стоял дым, они были на площади Славии, с коллегами Руслана. Смотрели с толпой концерт: блондинка в черном скакала по сцене, Аня не понимала ни слова. Жареные каштаны, которые удалось втридорога купить на углу, перепачкали ей углем руки, от шампанского стыло горло, оно даже напомнило ту «Отвертку»; но не согревало, не смешило. Аня осипла. В отсветах неона со сцены прохожие, которых в России можно было поздравить с Новым годом, потому что тебя что-то переполняет, проносили мимо пятна на месте лиц. Снега нет, кругом лишь черные тени: танцующие, поющие. Это
