Серб растянул губы в своей некрасивой улыбке. Не поверил, ясно. Но смягчился, переведя взгляд с Сурова на Аню. А она думала: «Неужели это они кортеж взорвали? Драгана? Господи, что же теперь делать? Не в полицию же идти. Конечно, нет. Ведь он палач! Да кто это решил? Ассоциация семей пропавших сербов. У албанцев такая же есть. Свои счеты». Попыталась сосредоточиться на Сурове. Он смотрел на нее с тревогой.
Это была ее идея – съехаться. Точнее, снять отдельную квартиру, куда Аня могла бы приходить (без Ялты, разумеется). В конце января задули ветра с Дуная, злые, секущие прохожих ледяным дождем; сосед Сурова всё чаще сидел дома, даже работать стал удаленно, мол, задолбался мерзнуть, час на дорогу тратить, и обеды в офисе невкусные. Из-за него в квартире пахло жареным мясом, стейками: не чесноком и приправами, а горелой плотью, запекшимся жиром, – Ане приходилось проветривать, открыв все окна и размахивая полотенцами. Суров называл это «пляской вегана».
Ане не нравилась двухъярусная кровать, и они чаще устраивались на Андрюхином диване, небрежно бросая на него плед. Торопливая конспирация, вкупе с тем, что надо было сбежать до прихода соседа, выгулять собаку, приготовить Руслану ужин, сильно раздражала. А чертовы автобусы зажимали темными усталыми пассажирами, угнетали запотевшими стеклами, подбрасывали на кочках. И время до завтра будет ползти так же душно, с бестолковыми остановками на ужин, глупый сериал, сон спинами друг к другу…
Квартиры, которые они успели полистать с Суровым, были новые, нежилые, с синюшной подсветкой, отражающейся в паркете. В автобусе, теснимая чужим пыльным рюкзаком, Аня вместо поисковика вбила «квартира» во внутреннем меню телефона – выскочил контакт серба, подвезшего из «Икеи».
Он тогда показывал в телефоне глазастый штукатурный домик, изразцовую печь, желтую рябь на Дунае. Старые портьеры, полки книг… Перед глазами вдруг выстроилась жизнь, которую она хотела. С долгими вечерами, разговорами, своей кроватью и постельным бельем, зеленой лампой.
Казалось, они с Суровым из-за спешки вечно недоговаривают, не могут добраться до вопросов, которые пора задать. Подростки встречаются годами; тридцатилетние за месяц переживают первые страсти; что дальше? Написала Сурову: «Нашла квартиру. Фоток нет, но это она». Суров ответил: «Согласен». Пока компания «торчала» ему две зарплаты, договорились, что Аня внесет залог, а дальше квартиру будет оплачивать он сам.
Серб прислал сообщение, что квартира свободна, «ваша семья может завтра посмотреть». Ане даже не хотелось с ним видеться, расшаркиваться. Она понимала, что этот дом – для нее, для них. Если бы просто закинуть сербу денег, забрать ключ и остаться там вдвоем до весны, до лета, до… а как же Руслан? Ялта? Как-нибудь.
Серб вовсю хвалился Сурову хайтековской ванной. Предложил выбросить крепкий старинный письменный стол вместе с зеленой лампой (сострил: «Эта еще дедова, а теперь есть идея, есть “Икея”»).
Аня всё гуглила новости. Боялась наткнуться на фото Драганы, которую запихивают в автозак. Порывалась позвонить на работу Руслану – и сбрасывала до первого гудка. Муж и не знает, что они знакомы.
Договор сделали на Сурова, ему же серб обещал «белый картон»: временную регистрацию. Ане Руслан через свои контакты оформлял ВНЖ, унес куда-то паспорт.
– У вас всё нормально? – вдруг спросила Аня. – Ну, новости такие…
– Да, – сказал серб.
– В смысле, после
–
Непонятно было, говорит он о правительстве или о боге.
Снова кивнув наверх, серб добавил:
– Соседи
Когда он ушел, Суров спросил:
– Ты чего так долго ехала?
Аня хотела ему рассказать. Только не знала, как приступить. Начать с Русского дома, казино, Бранкова моста, Драганы? Может, с Чехова и Книппер? Или с того, как глупо она вышла замуж? И какая большая начиналась в Москве зима…
Ей вдруг показалось, что всё это – шум, суета, помехи. Наконец они там, где должны быть. Имей она стену фотографий, как та соседка-старуха, – оставила бы лишь один снимок. Они. Сейчас. Здесь.
Из-за старых газет на окнах свет лился охряный, блеклый, словно они прожили тут, прорастая друг в друга, много лет. Вытянувшись на цыпочках, спрятала нос у Сурова на ключице. Шрам был горячий, а винт, вросший в кость, на ощупь как кнопочка. Суров рассказывал, что надо было еще года три назад сделать операцию, вынуть вспомогательную пластину, – но тогда дочка родилась. Теперь поздно. Пластина вросла в кость, опуталась тканями. Вытащишь сердцевину этого всего на свет – порушишь плоть. Ане стало так жалко этой ключицы, всего Сурова: сутулого, молчаливого, взлохмаченного, светлого… Шмыгая носом, прошептала рыбине-шраму:
– Люблю тебя.
– И я тебя.
Заколка, державшая волосы, щелкнула, куда-то укатилась. Суров гладил Аню по макушке, запутывался пальцами в прядях, начинал снова.
Аня не могла успокоиться; наревела на футболку Сурова сырое теплое пятно.
После тяжкого, ступенчатого вздоха наступила тишина. Внутри. Вокруг.
