– Ладно, пойдем все-таки тебя покормим, – сказал Суров.
Высокий холм Земуна, где они поселились, назывался Гардош.
Пройдя мимо кладбища – под каждым надгробием покоятся парами, семьями, кое-где могилы отмечены мечеобразными воинственными крестами, – добрались до башни. Кирпичная с белой окантовкой, купол с острым шпилем, две круглые башенки посередине. Она когда-то была сторожевой, и по сей день внутри лишь лестница вилась вдоль побеленных стен.
На смотровой площадке, где они стояли только вдвоем, обнимаясь на ветру, кирпич был не то наспех выкрашен, не то покрыт лаком. Начерканные надписи затерлись, но всё еще можно было прочесть заплюсованные имена в сердечках, подростковые каракули «Петар и Михаjло» острым краем ключа, даты, где месяц обозначался римскими цифрами (23-VI-1937), чей-то телефонный номер, начинающийся с 062…
Внизу, под башней, на террасе крошечного паба сидели туристы; дальше открывался вид далеко за реку. Взгляд летел над черепичными крышами, на секунду цепляясь за кресты и зеленоватые купола церквей, по глади Дуная, словно отвердевшей, еще не тронутой судоходством, к синим холмам и Старому городу. Ане казалось, что вон то пятнышко – освободитель, бронзовый воин, венчающий Калемегдан.
– Город притих, – сказал Суров.
Действительно, самолеты, жужжавшие, пока Аня ехала, там и тут, теперь не летали. Даже высоко в небе, там, где сновали европейские лайнеры, не было полос.
Может, и впрямь разобрались наверху.
Спустившись в паб, они запивали глазунью с колбасками сладковатым валёвским пивом, потом тянули кофе и ракию из длинноногих рюмок. Официант, совсем мальчишка, из-за высокого роста и чернявости приняв Сурова за серба, извинялся, что нет правильных стопок. Ане было сливово-терпко-сладко. Тепло. Она со смехом рассказывала, как дважды выиграла в казино, ставя «на Чехова».
Потом они сдирали с окон старые газеты, пытаясь разобрать выжженную солнцем бледную сербскую кириллицу. Суров что-то кашеварил на кухне, соединенной с гостиной, хлопал дверцами шкафчиков, оглядывался на Аню, подтрунивал. Она всё разглаживала обрывки газет, разбирала заголовки над зеленоватыми от времени фотографиями: на одной темноволосая Елизавета II чокалась с Броз Тито, солидным, толстым, в орденах и лентах. Аня позвала Сурова: разобрали в тексте про лягушек («жабе»), которых Тито велел выловить вокруг резиденции королевы, и «1972 год».
– Расцвет Югославии, – хмыкнул Суров.
– Они шампанское пьют. Видишь, бокалы-креманки? – Аня приложила к себе его руку. – Сделаны по форме груди чьей-то любовницы.
На кухне что-то шипело, убегало… Им было не до еды, не до печки, даже не до королевы.
Вечером Аня наспех вывела Ялту и теперь чистила картошку на пюре.
Позвонила Мара. То ли злая, то ли расстроенная: ей завтра же нужны рубли, и
– Руслан говорит, ты из дома не выходишь, вся в писанине.
– Ну, не совсем так.
– Хотела одну релокантку с тобой познакомить, думала, ты ей Белград покажешь. Наверное, уже всё обошла с путеводителем. А Руслан встрял. Некогда тебе, говорит.
Аня промолчала.
– Типа только
– Ты и про собаку знаешь.
– Он по всему офису бегал, спрашивал, где ветеринарка. Говорит, чтоб знать, куда обращаться, если что с этим песелем. Может, кому другому продаешь рубли?
– Нет! – усмехнулась, но внутри было гадко.
– Я курс могу лучше дать, мне срочно. Мама, ты же знаешь.
– Извини, у меня ужин горит.
– Спрошу у Руслана.
Прежде чем Аня успела что-то сказать, Мара отключилась.
В феврале под окном зацвела вишня.
В квартире всегда было прохладно, холоднее, чем на улице. Солнце, путаясь в голых ветках, по утрам сюда не добиралось, а после обеда лишь отражалось в стеклах суда. Как гигантский кривой экран, суд показывал Ане небо, птиц, коралловые следы далеких самолетов, закат, звёзды. Однажды ночью она смотрела на луну. Словно отхваченная тупым ножом четвертинка лимона, она кривилась на стыках стекол.
В Москве зимой не бывает таких желтых лун.
В Ялте она бы не встретила Сурова.
Вишня, пригретая солнцем, выпустила лепестки, потом придет черед листьев и бледной завязи, салатовой, розоватой с бочка́, с ней дерево простоит до июня, до ягод. А пока – только белые цветы на кривых ветвях, еще недавно голых, жутко царапавших ночное окно, качавших странные тени.
Аня открыла створу, притянула к себе ветку с тремя пятилистниками. Запахло свежим, весенним. Вспомнила, как вчера у них с Суровым под окном свистел соловей.
– Ялту свою застудишь, – Руслан с двумя рубашками стоял в двери гостиной. – Какую надеть?
