Запустила ролик о той войне. По-сербски, с субтитрами. Старик рассказывал, как смотрел футбол, трансляция прервалась, побежала строка:
– В марте девяносто девятого мне было пять, – сказала Аня.
«Другарица – одноклассница», – выдал переводчик.
Она вдруг вспомнила себя зареванную: нос красный виден в трюмо и спереди, и сбоку. Клацают над головой ножницы. Мама стрижет ее, цыкает «не вертись!», заворачивает темные локоны в газеты, свертки пихает в ведро. То и дело отходит и шлепает ладонью по телевизору, сломанному, сжимающему кадр в ленточку. Картинка вздрагивает, точно проснувшись, заливает весь экран. Там горит какой-то город, что-то бухает, снизу бегут буквы, Аня не умеет читать. Мама вычесывает ей вшей из волос. Пока щелкает и давит пальцами на расческе, картинка снова вытягивается ленточкой. «Вот уроды, господи, гниды», – говорит мама. Потом тащит Аню, остриженную под мальчика, в ванну, наклоняет ей голову под кран, намыливает черным вонючим мылом, «дустом». В слив утекают коричневая пена, короткие острые волоски и что-то вроде зернышек.
Аня ревет весь вечер и следующим утром, увидев себя в зеркале, не идет в сад. Трагедия.
Мы были детьми.
Руслан позвонил, когда Аня, закрывая дверь, бренчала ключами в подъезде.
– Ты где? – обычно он начинал по-московски с «привет, удобно?».
– Э-э-э, я дома.
– Вот и не выходи никуда сегодня. Слышишь? Не выходи. Я продукты, еду на дом заказал, через полчаса привезут, прими и запрись.
– Да я хотела… А что случилось-то?
– Посмотри новости. Сербские или европейские. Да хоть русские, пофиг, весь мир говорит. Вертолеты туда-сюда шныряют, ты что, в наушниках всё утро?
Аня уселась на ступеньку в подъезде. Услышав, что хозяйка не уходит, заскулила за дверью Ялта. Заскреблась.
– Ялта, фу! – гаркнула Аня.
В ленте – человек на больничной койке, полголовы в окровавленных бинтах. Он что-то говорит по-сербски, не разобрать. Тут в репортаже мелькнул портрет, Аня его видела на Бранковом мосту с подписью «Убица
У нее была черта всех невротиков: не могла успокоиться, пока не вспомнит, где видела этого человека или как называется то, что вызубрила еще в школе. Википедия рисовала Илию Кади противоречиво. То он герой: воевал в Армии освобождения Косова, имеет награды. То он палач: на озере Радонич в Метохии был его лагерь, куда, как утверждает Ассоциация семей сербов, пропавших без вести, свозили людей на казни или переправляли в медицинские центры. Дальше выползали жуткие фразы: торговля органами, взрывы останков тел в пещерах, чтобы сделать невозможным опознание… В международном трибунале Илию Кади оправдали: «не нашлось» свидетелей. Двое из тех, кто мог бы дать показания, накануне процесса разбились в автокатастрофе.
Аня произнесла на сербский манер: «Илия Кады, Илыя Кады, илыякады». И вспомнила. Свеча на полу, кривоносый бугай и его сестренка, Драгана, парень в кубанке, карта, обрывки фраз, взвесь пыли и ненависти.
– Шта? – отшатнулся от нее курьер с сумкой «BULKA».
– Хвала, хвала, давайте! – Аня выхватила у него сумку, вбежала в квартиру, под лай Ялты распихала все пакеты и коробки по холодильнику, выскочила на улицу.
Когда подошла к дому в Земуне, двухэтажному беленому особнячку над Дунаем, очкастый серб-лендлорд не курил, а просто держал зажженную сигарету в пальцах и смотрел в небо; Суров стоял рядом, скроллил в телефоне. Шагнул к ней, обнял:
– Боялся, ты передумала.
– Нет-нет, – шепнула Аня и заговорила громче, обращаясь к сербу, чье имя она так и не вспомнила. – Добар дан! Я с этими новостями застряла, да еще с собакой…
– У вас собака? – серб всполошился. – Дом не новый, но если что разобьет…
– Нет у нас собаки, – оборвал Суров.
