- Я бы никогда не стал рассказывать об этом, если бы ты был жив, - сказал я, положив руку на могильную плиту, как на плечо другу, - но ты лежишь в земле, и вот тут, на памятнике, твое имя написано... В общем, Митька, нету у нас сейчас флейтистки, ее Трифоныч увез на новую квартиру, которую наконец взял он в Медведкове.
Почему я вспомнил именно про эту свистушку, эту флейту? Не знаю я, какое она место занимала в твоей жизни, Митя, но меня словно кто-то подталкивает к воспоминанию обо всем, что касается ее. Почему бы это, братишка? - спрашивал я у Митиной тени, у его бедного праха, у безмолвия сомкнувшейся над ним земли. И вдруг я словно услышал ответ, прозвучавший чистым женским голосом:
- Здравствуйте. А я вас все же узнала.
Я сидел на земле у Митиной могилы и снизу вверх смотрел на нее, на ту, которую столько времени ждал. Она явилась в знакомом голубом осеннем пальто. Только прическа была другая - вместо тяжелого пучка на затылке теперь волосы брошены двумя блестящими потоками вдоль лица, но ровный пробор по-прежнему сиял посреди ее головы.
- Это значит... вы думали обо мне? - спросил я, привставая на колено.
- Да. И никак не могла вспомнить, где видела вас, а потом вспомнила.
- А я тоже думал о вас... Я ведь не знал, что вы хоронили Митю Акутина. Я уже стоял перед нею во весь рост и сверху вниз смотрел на нее.
- Вы были другом Мити?
- Дружили, точно. А вы? Кем был он для вас? Дело в том, что Митя никогда ничего не рассказывал о себе, - нагнувшись, я стряхнул землю с колен.
- Я была ему женой.
- Вот как... И об этом тоже ничего не говорил... - Я снова выпрямился и, стоя близко, внимательно всмотрелся в ее глаза; там тлела сумасшедшая тоска.
- А я знаю много про него. Он мне все рассказывал. Непонятно только зачем. Из доверия или из ненависти ко мне?
- Из ненависти? - поразился я. - К вам? О чем вы говорите! Митя вообще не умел ненавидеть!
- Но зачем он мне все рассказывал о ней? А незадолго до смерти написал ей письмо, но на конверте адрес почему-то написал мой... Чего же он хотел? Чтобы я собственными руками передала письмо той... другой?
- А что за письмо? Расскажите подробнее, если можно.
- Обыкновенное, объяснение в любви. Меня и вызвали в милицию по поводу этого письма, вызвали по адресу, написанному на конверте. И мне было разрешено похоронить его. Вы, наверное, знаете эту Марину?
- Нет, - солгал я. - Может быть, она на другом курсе учится.
- Она не ваша студентка. На флейте играет...
- Не знаю такую, - твердо отрекся я.
- Жаль. А я хотела, чтобы вы письмо ей передали. Мне оно ведь ни к чему. Как вы думаете, зачем Митя хотел это письмо отправить по моему адресу? Оно и попало в конце концов в мои руки... Что вы скажете?..
- Не знаю... Может быть, хотел он... Нет, ничего не могу придумать.
- Так же и я. Он ведь совсем почти перестал бывать у меня; последний месяц вообще его не видела. И тут меня вызывают, показывают письмо... Вот оно, можете почитать сами.
- Простите, но тут нигде не указано имя! - удивился я, прочитав письмо. Ни разу не названа Марина, с чего вы взяли, что это письмо ей?
- Кому же еще? - Во взгляде ее явственно промелькнуло отвращение.
- А может... вам?
- Бросьте.
"Любимая когда ты прочтешь меня не будет на свете а письмо тебе передадут. Я решил с собой покончить потому что бесполезно страдать и страдать и мне уже все надоело. В мире нет пока ничего хорошего и только ты одна. Я люблю тебя так сильно что жаль умирать единственно из-за тебя а с остальными расстаюсь навсегда без всякого сожаления. Я хочу чтобы ты жила любимая долго жила и всегда знала что был такой мальчик немного чудной который любил тебя как маленькую богиню. Прощай.
Передайте ей - Дмитрий Акутин".
- Ну кому же еще он мог такое написать? Ведь мне приходилось выслушивать его сердечные признания. Он считал, что для очистки совести надо все мне рассказать.
- А к этому как вы отнеслись?
- Плохо, разумеется, плохо. Мы снимали комнату на Второй Мещанской... С тех пор как он влюбился, Митя перестал бывать у меня. Он ночевал в общежитии, и если иногда навещал по вечерам, то лишь для того, чтобы поговорить о своей любви. Сначала я пыталась быть спокойной, старалась убедить себя, что мальчик ни в чем не виноват, виновата лишь я, и надо было ожидать того, что случилось, - рано или поздно его потянуло бы к сверстницам. Я боролась с собой, поверьте, и хотела ко всему отнестись разумно. Но однажды произошло то, чего я и сама не ожидала. У меня в руках был хирургический скальпель, которым Митя обычно затачивал свои карандаши. Вы знаете, наверное, что он всегда рисовал отточенными, как иголка, карандашами?
- Да, знаю.
- Так вот, этим скальпелем, не помню, в какой момент, сидя спокойно перед Митей, я провела от плеча до самого локтя. Кожа сразу вывернулась, сначала крови не было, потом так и хлынула. Я дальше уже ничего не помню. Впервые в жизни я потеряла сознание. Шрам на руке так и остался, короткие рукава я уже не могу носить. Митя ухаживал за мною три недели. А потом, некоторое время спустя, он однажды ушел, и я больше не видела его живым...
