- Что значит - куда? Куда мне надо. - С беспощадным равнодушием оглядели черные глаза меня с ног до головы; стояла она уже вполоборота ко мне.
- Кем вы хоть работаете? Какая ваша профессия то есть? - брякнул я, совершено еще не зная, что делать, что придумать, что сказать... - И как зовут вас, скажите мне, ради бога.
Она не ответила, повернулась и пошла прочь, дымка нежной зелени клубилась вокруг ее головы, черная эта голова высоко и непреклонно несла свою гордость, беду, страшное одиночество, и голубое пальто четким мазком легло на белый фон березовых стволов. Я внезапно понял, что вижу перед собою мотив картины, которую всегда хотелось мне написать. Надо было только убрать все лишнее, случайное, не соответствующее моей духовной жажде: убрать могилы и позорные плиты из бетона, убрать мусор старых траурных венков, глиняные развороченные рвы, въезжающий на кладбище автобус-катафалк: убрать все мертвое и полумертвое и оставить лишь дух весенней рощицы, синеву над нею и мощно, радостно повторяющее небо пятно-лазурь яркой одежды женщины, тайна которой была в том, что я любил ее как саму душу этой картины, как замысел божий, внезапно коснувшийся моего сердца.
Она ушла, но во мне навсегда осталась картина, которую я должен был когда-нибудь написать. Уменьшившись до размеров невидимой мозговой клетки, она была спрятана в глубине моей памяти. И теперь должна была ждать своего часа, когда некий душевный порыв выхватит, извлечет ее на свет... Я мучительно боролся с собой, принуждая себя броситься вслед за Лилианой, идти с ней рядом, пусть бы она ругала, унижала меня как хотела, но быть рядом, не дать ей сделать то, к чему она была устремлена всей своей надорванной душой. Надо было мне при надобности хотя бы и насильно оставаться возле нее, сопровождать ее везде кГвсюду... но я не стал ничего делать.
Я поехал с кладбища в училище. Утренние штудии я уже пропустил, но еще мог бы поспеть на предпоследнюю пару по рисунку. Этот класс вел на нашем курсе Сомцов, на него я и наткнулся, когда подошел к аудитории. Он вышел в коридор покурить.
- Лупетин, почему изволите опаздывать? - насмешливо и, как всегда, грубым тоном вопросил преподаватель.
- Зарабатывал на жизнь, Генрих Афанасьевич, - не сморгнув, соврал я.
- Меня это не касается. Можете гулять дальше.
- Не любите вы ближних, Генрих Афанасьевич, - разозлившись, сказал я.
- Что?! - он резко развернул свою сутулую, высокую фигуру грудью на меня.
- Знаете ли вы хотя бы то, как погиб ваш студент Акутин? - спросил я, сам не понимая почему.
- Не знаю и знать не хочу.
- А известно ли вам, Генрих Афанасьевич, что у Акутина была жена? - едва сдерживаясь, яростно проговорил я. - Что она с ума сходит от горя и вот-вот готова покончить с собой?
- Об этом как раз я имею некоторые сведения. Могу даже сообщить вам, где она проживает. Ведь это вас интересует, не правда ли?
- Да... - Признаться, я был сражен неожиданностью ответа педагога.
- Пройдемте в аудиторию, я напишу вам ее адрес. - С этим он повернулся на пятках и, развинченно болтая длинными руками, скрылся за дверью, оставив ее приоткрытой.
Я проследовал за ним, и первое, что увидел, была бородатая голова сокурсника Иванова, который на время оставил рисование, зевнул и посмотрел на меня неопределенным, но внимательным взглядом. Я кивнул ему, ...ию, и Жоржику Азнауряну, увидел поверх мольбертов голубоватое лицо рыжей натурщицы Люси, которая застыла на помосте в томной, слащавой позе, какая вполне соответствовала вкусам Сомцова. Он прошел в свой угол, где обычно восседал на стуле, положив ногу на ногу, когда ему не хотелось исполнять свои педагогические обязанности - то есть ходить от мольберта к мольберту и язвительно высмеивать недостатки каждого рисунка. Достав из кармана куртки, брошенной на спинку стула, синий блокнот, Сомцов написал что-то и, вырвав страничку, подал мне.
- Поезжайте по этому адресу - и вы найдете то, что ищете, - сказал он, глядя мне куда-то в лоб. - Постарайтесь утешить и оказать поддержку.
