— То, что кастраты бесчувственны, — неправда. Я думал, меня влечёт к барону христианское милосердие, желание помочь кающемуся грешнику или простое дружеское участие. Ах, как я ошибался, маэстро! Я влюбился в него, как один мужчина может влюбиться в другого. И это не возвышенная любовь, о нет! Я хочу его, как похотливая уличная девка. Вот и всё объяснение. Я — не тот чистый ангел, которого вы приняли из рук хирурга, я грязный развратник и содомит.
— Глупый, глупый, — горько шептал Мазини. — Мне плевать на твою чистоту, если она тебе больше не нужна. Я хотел дать тебе голос, уносящий прямо в рай, сказочное богатство и поклонение королей. Я не хотел отбирать у тебя возможность любить — неважно, мужчин или женщин. Врач сказал: «Castrato non impotenti» — кастраты не импотенты! Я и не ждал, что ты превратишься в ангела.
— Ах, я сам хотел стать ангелом, чтобы замолить тот страшный грех, из-за которого господь покарал мою деревню!
— Какой грех?
— Грех моей любви к Джино.
В дверь тихо постучались. Не дожидаясь разрешения, в комнату вошла Хелен. Она растерянно посмотрела на сидевших на полу итальянцев, залитых слезами, и кинулась к Маттео:
— Что с вами, синьор Форти? Почему вы плачете?
— Я оплакиваю крушение иллюзий, Хелен. Мы напугали вас своими криками? Тётушка послала вас узнать, всё ли в порядке?
— Нет, синьоры. Тётушка проводила барона, после чего имела беседу с бургомистром Карлсоном. Он приходил сказать, что в осаждённой Риге бушует чума. Много людей умерло, и русские ждут, когда горожане сами сдадут крепость. Карлсон предупредил, что вводит особый режим на всех воротах.
Маттео потрясённо взглянул на Мазини и перекрестился:
— Чума в двух днях пути от Калина! Святая Дева Мария, спаси нас, грешных!
Неприятности начались у надвратной башни. Стражник потребовал, чтобы его милость немедленно отправился на аудиенцию к его светлости.
— Это Стромберг распорядился?
— Так точно, ваша милость!
— Я даже не могу переодеться? — изумлённо спросил Эрик.
— Его светлость приказал немедленно проводить вас к нему во дворец. Если потребуется, под конвоем.
— Тогда исполняй приказ, чего ждёшь!
Дворец Стромберга располагался на той стороне холма, которая смотрела на Нижний город. Если барон наслаждался морскими видами, то граф мог наблюдать за Ратушной площадью и Главной улицей. Эрик ожидал графа в просторном зале, украшенном коврами, гобеленами и позолоченной французской мебелью. Майская жара, как всегда, неожиданно нагрянувшая в Калин, заставляла потеть в тёплом камзоле. Он оттянул ворот рубашки и понюхал себя. Ну и вонь! Едкий и густой аромат порока.
— Добрый день, барон Линдхольм.
Эрик испуганно обернулся. Граф подкрался к нему по толстым коврам и напугал своим хриплым карканьем. Он держался неестественно прямо, лицо покрывала восковая бледность. Эрик подумал, что Стромберг болен.
— Добрый день, ваша светлость. Надеюсь, вы здоровы? — учтиво спросил он.
— Благодарю, я абсолютно здоров.
— Рад слышать, — обронил Эрик, раздражаясь от официального тона графа. — Я пришёл, — вернее, меня привели, — чтобы засвидетельствовать своё почтение…
— Оставим условности, барон. Вы знаете, что я хочу от вас услышать, — надменно отчеканил граф.
— И что бы это могло быть? — Эрик не выдержал и, как обычно, начал дерзить.
На острых бледных скулах появился румянец, что добавило графу живого очарования. Он тяжело вздохнул и обошёл Эрика по кругу, разглядывая несвежую одежду и принюхиваясь:
— Я хочу услышать, что вы осознали мерзость своего поведения. Отказались от дурных наклонностей. Раскаялись в содомских грехах. В конце концов, я хочу услышать, что вы оставили в покое меня и моих людей, — брезгливо морщась, процедил Стромберг.
Эрик наполнился ответной злобой.
— Я ваш преданный вассал, граф Стромберг, но не раб, чьей жизнью вы можете распоряжаться. Мои грехи — не ваша забота. Займитесь лучше своими людьми.
— Томас вас больше не побеспокоит, я выбил из него эту дурь.
Эрик не смог удержаться и хищно улыбнулся:
— К чёрту Томаса.
Стромберг замер, как гончая, почуявшая след:
— Вы намекаете на синьора Форти, который живёт у вашей родственницы?
Эрик рассмеялся. Когда-то он мечтал об этом моменте и теперь, несмотря на то, что передумал злить графа новой интрижкой, ощутил сладкий вкус победы. Он не ответил на вопрос, но губы сами собой разъехались в наглой триумфальной усмешке. Стромберг вспыхнул, как порох:
— Только не говорите, что он вас тоже домогался! Я никогда в это не поверю! Он церковный кастрат и человек высокой морали. Вы хотите опорочить чистого мальчика, потому что сами порочны до мозга костей и не выносите благочестие в других людях!
— Боюсь, вы глубоко заблуждаетесь, — Эрик вынул из кармана кружевные кальсоны и бросил к ногам Стромберга. — Передайте это вашему мальчику. Он забыл их в моей спальне.
— Что?
— И заодно спросите, на какую епитимью он согласился, чтобы переспать со мной. Учитывая ваш лютый интерес к моим постельным делам, уверен, вы получите большое удовольствие от беседы с церковным кастратом, — самодовольно заключил Эрик.
