— Я говорил с Меншиковым, он пропустит королевские корабли в нашу гавань, — продолжил барон. — Мы погрузимся и отплывём в Стокгольм. Никаких пленных, контрибуций и позорных условий, пятнающих воинскую честь. Мы просто сядем на корабли и поплывём домой! Заставьте Стромберга сдаться, или мы все умрём!
Граф вытащил пистолет, хладнокровно прицелился и выстрелил в барона. Пуля звонко ударила в балку над головой Эрика, обсыпав его каменными крошками. Он спрятался и сел на пол у окна. Закрыл лицо руками:
— Мы потеряли наш Калин. Мы должны вернуться на родину…
Он услышал, что солдаты перестали долбить кирками засыпанный вход на кухню, и слёзы выступили у него на глазах.
Он не знал, что произошло между Стромбергом и штабными офицерами, но видел, как всю ночь командование Верхнего города заседало в губернаторском дворце. Утром ворота надвратной башни ненадолго открылись, и солдат побежал в Ратушу с депешей. Стена, опоясывающая холм, опустела, лишь две старые гаубицы сиротливо жались друг к другу. Во всех домах началась оживлённая суета. Пришёл раненый в голову капитан и сообщил, что капитуляция назначена на завтра.
Башню Линдхольмов оставили в покое.
Барон решил собрать вещи, но галерея, ведущая из кухни в новое крыло, была намертво завалена обломками. Он приказал Гансу и Юхану копать проход, но скоро понял, что им не справиться. Да и какой смысл?
— Хватит, — сказал он. — Пусть новый хозяин разбирает завал. Покину Калин налегке.
— А как же ваши картины, столовое серебро, одежда? — спросил Юхан.
— Это добыча победителя, Юхан.
— Почему вы не хотите остаться? Русский генерал сказал, что примет всех желающих.
— Стать на колени перед Меншиковым и присягнуть на верность России? Мне, шведскому барону?
— Зато будем жить как раньше, — ответил Юхан. — Отремонтируем тут всё. Может, женимся когда-нибудь, детишек заведём…
Барон с подозрением уставился на слугу:
— Ты дурак, Юхан? У меня никогда не будет детей, тебе ли не знать? Моя судьба — умереть в одиночестве, — Эрика передёрнуло. — И не слоняйся тут без дела! Нагрей воды, я желаю мыться и бриться. И принеси мыла и масла! Принеси всё, что найдёшь у Марты. И хоть какую-нибудь чистую одежду.
Он собирался проститься с Маттео.
Поздно вечером, когда благоухание жасмина затопило город до самых башенных бойниц, Эрик выбрался из окна и спустился на пляж. За ним вылез недовольный жизнью Юхан. Лишиться хозяина, с которым прожил четверть века, — не шутка! В Нижний город их пропустили без единого вопроса. Они пересекли непривычно пустую Ратушную площадь, обогнули Домский собор, воткнувший в небо ажурную готическую колокольню, и прошли мимо роскошных зданий купеческих гильдий. Главная улица больше не выглядела вымершей. Кое-где, несмотря на поздний час, горели свечи, и можно было заглянуть в окна и увидеть, как горожане коротали тёплый июньский вечер. Стромберг был прав: для купцов ничего не изменилось. Не изменится и завтра, когда новые хозяева взойдут на патрицианский холм.
В гостиной фрау Майер за пустым столом тихо сидели хозяйка и синьор Мазини. Тётушка с трудом поднялась, чтобы обнять племянника, и стало заметно, как одряхлела она за последние недели.
— Милый мой, Агнета умерла, ты знаешь?
— Знаю. Она отправила Линду в монастырь.
— И правильно. Негоже ребёнку видеть, как мать умирает от чумы.
— А она от чумы умерла?
— От чего же ещё? Отослала всех слуг, чтобы никто не заразился. Конечно, от чумы.
Эрик подумал, что это подходящая версия. Рассказывать правду он не собирался: она никому не нужна и принесёт лишние страдания. К тому же, умершую от чумы никто не осудит за детоубийство. Мазини горестно воскликнул:
— Ах, она до самого конца думала о других! Какое доброе сердце! А я бросил её без помощи, без утешения, без последнего прощания!
— Вряд ли бы она вам обрадовалась, Мазини, — буркнул Эрик и повернулся к Катарине: — Шведы завтра покинут город, тётушка. Мы сдадимся и уплывём за море.
— Нет! — у Катарины брызнули слёзы.
— И вы тоже? — взволнованно спросил Мазини.
— Я тоже.
— Господи, какое горе! Как же так, бросить свои дома, уехать непонятно куда! — запричитала Катарина, у которой не осталось родни, кроме Эрика.
— Это война, тётушка! Где синьор Форти? Я хочу с ним проститься.
— Он в учебной комнате, ваша милость. На третьем этаже. Пишет стихи на мою новую музыку, которую я сочинил, когда… когда мы с фрау Гюнтер… — он не договорил и достал носовой платок.
Эрик оставил тётушку плакать в объятиях маэстро и по витой деревянной лестнице взлетел на третий этаж. Постоял мгновение, успокаивая сердце, и распахнул дверь.
Маттео в одной рубашке и бриджах сидел за столиком под неярким пламенем свечи. Смоляные волосы растрепались и крупными завитками падали на лицо. Он грыз белое гусиное перо. Обернулся на скрип двери и замер:
— Это вы…
