Бургомистр и члены магистрата выстроились на Ратушной площади на пути следования колонны и попрощались с вельможами чопорными поклонами. Процессия растянулась на полмили. Первыми выступали военачальники, затем гражданские, после них — члены семей, а в заключение — те из слуг, кто пожелал уехать в Швецию. Ни лошадей, ни крупного имущества взять с собой не удалось: три королевских фрегата и без того были перегружены.
Эрик услышал, как топот тысяч ног приближается к дому Катарины, и начал торопливо прощаться. Пожелал слугам найти добрых хозяев, купцам и соседям — спокойной жизни и прибыльной торговли, старику Гансу — здоровья, зарёванной Марте — хорошего любовника, опечаленному Мазини — вдохновения, а притаившейся у крыльца Сюзанне — щедрых клиентов.
Лишь с синьором Форти он не попрощался — если не считать бессонной ночи, полной самых искренних прощальных ласк. Его тело ещё горело, и Эрик не знал, остынет ли когда-нибудь этот неистовый жар.
Даже к лучшему, что Маттео не пришёл его провожать! Нет таких слов, чтобы навек попрощаться со своей первой и единственной любовью. Плут Юхан тоже исчез. Эрик обнял тётушку и застыл, прижав её к груди. Катарина проливала горькие слёзы, но, обессилев от скорби, уже не жаловалась и не причитала. Когда голова колонны показалась на Главной улице, Эрик улыбнулся:
— Прощайте, калинцы! Мира вам и процветания! И складов, набитых перцем!
Он легко сбежал с крыльца и по праву рождения занял место рядом со Стромбергом, бывшим губернатором Верхнего города.
В гавани царило столпотворение и смешение народов. Торговым судам пришлось потесниться у грузового причала, чтобы шхуны Карла XII могли забрать цвет калинского общества. Русские линкоры окружили гавань и нацелили грозные пушки на шведов: дабы чего не учудили. Почётная капитуляция проходила под дулами орудий.
Со всех сторон доносилась немецкая, шведская и русская речь. Люди кричали, смеялись, плакали. Некоторые прощались с близкими, кто-то пьяно горланил похабную песню, кто-то плюхнулся в воду между бортами кораблей, а над головами в поисках лёгкой поживы реяли тучи надоедливых чаек. Никогда ещё калинский порт не переживал такого людского нашествия.
По голубому небу неторопливо плыли белоснежные облака, прохладный ветер трепал разноцветные флаги. Эрик устроился на кормовой палубе неподалёку от бизань-мачты. Тут же располагались каюты капитана и его помощников, но барон сомневался, что ему выделят надлежащее спальное место. Шхуна просела выше ватерлинии, а народ всё прибывал и прибывал. Его вельможные соседи подавленно молчали, скользя взглядом по крепостной стене и крышам домов. Он тоже поднял глаза, посмотрел на свой родовой замок, прижавшийся к серой скале, и не заметил, как подошёл Стромберг.
— Когда мы прибудем в Стокгольм, я буду вынужден доложить его величеству о вашем возмутительном поведении во время осады, — прокаркал он.
Позади него стоял паж Томас. Он морщился, словно от зубной боли, и буравил Эрика умоляющим взглядом. «Простите меня», — прошептал он беззвучно одними губами. Барон равнодушно глянул на них и отвернулся. Он больше не испытывал никаких чувств к графу Стромбергу: ни детского обожания, ни возмущения, ни гнева, ни стыда. Его душа освободилась от многолетней обиды, и он уже не понимал, почему отношения с этим человеком он считал такими важными. Несчастный безумец, фанатик и лжец. Пустое место.
Другое переживание овладело им, вытеснив все прежние. Чувственные открытия минувшей ночи подарили ему ощущение внутренней свободы и безусловной правоты. Он больше ничего не боялся, он избавился от незримых телесных оков. Он вкусил плод с дерева познания и теперь мечтал вкусить плод забвения, потому что единственное, что его тревожило, — предстоящая разлука с Маттео. Он врал, когда говорил, что решение принято. Долг и честь устроили в его сердце кровопролитную войну с любовью. Он не знал, как жить без Маттео.
— Отдать швартовы! — пробасил над ухом капитан.
Сердце болезненно ёкнуло, Эрик сорвал шляпу, словно умер кто-то близкий. Вцепился пальцами в нагретые солнцем перила, в последний раз осматривая портовую площадь в надежде увидеть любимое лицо. И провидение услышало его молитвы! Сквозь толпу пробирался Маттео, а за ним со зверским выражением лица следовал Юхан. Оба потные и всклокоченные, с горящими от волнения глазами.
— Остановитесь! Это приказ! — закричал Маттео.
Его нечеловечески сильный и пронзительный голос взлетел над гаванью, заставив людей удивлённо затихнуть и обернуться. Многие узнали скандально известного кастрата, и шепоток пробежался по толпе.
— Именем Александра Даниловича! — солидно добавил Юхан.
Маттео шарил глазами по забитым палубам, и Эрик махнул ему шляпой. Маттео облегчённо улыбнулся:
— Ваша милость барон Линдхольм! Прошу вас спуститься на причал!
Эрик отрицательно качнул головой. Он не предполагал, что сердце может так болеть. Он накрыл его ладонью, как выпавшего из гнезда птенца. Он не хотел спускаться: знал, что не сможет подняться обратно.
