Сидя в кресле у жаркого камина, Эрик глубоко задумался. Он знал, как соблазнить обычного земного юношу, но с какой стороны подступиться к кастрату, даже приблизительно не представлял. Рядом на диванчике сидела тётушка с полосатым вязанием на коленях и сонно клевала носом. Из кухни пахло жареной свининой и шкварками, а сверху раздавались приглушённые звуки клавесина и тоскливое «А-а-а-а-а». Потом чуть выше: «А-а-а-а-а», а потом совсем пискляво: «А-а-а-а-а». Барон тяжело вздохнул.
— Хелен, подойди.
Девушка боязливо подошла, но остановилась далеко от кресла.
— Ближе, дура, — зашипел Эрик и потянул за оборку на платье. — Сядь.
Она опустилась на пол у его ног. Пламя безжалостно освещало крестьянское лицо и серые прилизанные волосы.
— Ты знаешь, что ты некрасива?
— Да, ваша милость. Все так говорят.
— Но ты надеешься удачно выйти замуж.
— Конечно, ведь у меня будет приданое.
— С приданым даже некрасивая дурочка может сделать хорошую партию.
— Вы правы, ваша милость.
— А как же любовь?
Хелен зыркнула на тётушку и умоляюще прошептала:
— Пожалуйста, не говорите об этом.
— О синьоре Форти?
Хелен ткнулась ему в колени, целуя руку. Эрик нашарил в кармане монету и отдал воспитаннице:
— Я не сделаю тебе ничего плохого. Я хочу поговорить.
— Да, ваша милость.
— Ты любишь его?
— Да, — шепнула Хелен.
— Ты знаешь, что он кастрат?
— Да, — ответила она ещё тише.
— На что ты надеешься?
Девушка смотрела непонимающе, как будто «кастрат» для неё означало «иностранец» или «бастард» — что-то, что не имеет большого значения, если любовь сильна. Барон жёстко пояснил:
— Каплунов видела? Они крупнее и красивее обычных петухов, но драться не умеют и курочек не топчут. Посади их на яйца — будут чужих птенцов высиживать. А положи под петуха — так и за курицу сойдут. А мясо у них нежнее, чем у цыплёнка, прямо тает во рту. Разве каплуны годятся для любви?
— Синьор Форти — не каплун! — возмутилась Хелен.
Она выросла в деревне и отлично знала разницу между выхолощенными животными и племенными, однако отказывалась сравнивать с ними Маттео.
— Почему это?
— Потому что мы — люди. Не петухи и не куры. У нас душа есть. Любовь — это же…
— Что?
— Это то, что мы чувствуем душой, а не телом.
— Значит, ты надеешься на духовную любовь с синьором Форти, без наслаждений плоти?
— Я надеюсь на настоящую любовь! Апостол Павел сказал: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не бесчинствует, не ищет своего и не мыслит зла»…
— Ради бога, Хелен! — вспылил Эрик. — Хватит проповедей!
Тётушка всхрапнула и проснулась:
— Что такое, ужин готов?!
— А как же замужество? — ехидно поинтересовался барон.
— Вот если бы синьор Форти сделал мне предложение! Мы так хорошо ладим, он говорит, что я его единственный друг. И приданое у меня достойное…
— Ты ещё глупее, чем я думал.
После разговора с Хелен планы барона претерпели значительные изменения. Первым делом он приказал Юхану раздобыть какую-нибудь католическую реликвию, даже если понадобится перетряхнуть весь Калин. Юхан вышел из дому с увесистым кошельком и крайне озадаченный.
После ужина, состоявшего из свинины, прошлогодней капусты и пива, Маттео извинился и ушёл к себе. Барон выждал немного и тоже попрощался с компанией. Отправился якобы в свою комнату, но на полпути свернул к лестнице и взбежал на второй этаж. Постучал — и Маттео сразу открыл дверь, словно ждал учителя или слугу. Увидев барона, он замер от неожиданности на пороге.
— Впустите меня, синьор Форти, если не хотите разговаривать в коридоре.
— О чём разговаривать? — озадаченно спросил Маттео, но всё же посторонился, пропуская барона в комнату.
Одинокая свеча горела на столике у кровати, окна опять были наглухо зашторены. Густой цветочный аромат пропитал небольшую комнату. Поблескивающий драгоценным шитьём камзол висел на спинке стула, а Маттео был одет в белую рубашку, аккуратно заправленную в узкие кюлоты. Эрик глянул вниз и убедился в отсутствии выпуклостей. Форти ничего не подкладывал в гульфик, хотя этим грешили даже щедро одарённые мужчины. Промежность кастрата напоминала женскую. Неудивительно, что плоть Эрика легко скользила там, где должна была упираться в естественную преграду, — а конкретно в тестикулы.
Он взял Маттео за плечи:
— Синьор Форти, я люблю вас! Я люблю вас страстно и мучительно. Я засыпаю с вашим именем на губах и просыпаюсь, сжимая в объятиях ваш бесплотный призрак. Вы появились из заброшенной крипты, как привидение, и набросились на меня с упрёками, что я нарушаю покой мертвеца. Но это вы нарушили мой покой! Я был мёртв до того, как узнал вас.
— Умоляю, барон Линдхольм! Пожалуйста, замолчите. Вы не должны говорить мне такое, это неправильно. Прошу вас, уйдите!
— Не гоните меня! Выслушайте и вынесите приговор, я приму его безоговорочно. Если вы прикажете немедленно покинуть этот дом, я подчинюсь, но прежде выслушайте!
