— Согласно постановлению Калинского суда Петер Шмит из Виндау за чеканку фальшивой монеты приговаривается к смертной казни. Он будет посажен на кол и оставлен до наступления смерти, после чего выставлен за ворота Калина на поругание толпе. Петер Шмит, тебе есть что сказать?
Петер промолчал, безучастно наблюдая за стаей голубей.
— Тогда приступай, Свен, — сказал судейский и начал спускаться.
Эрик засунул руки в карманы и глянул на своих спутников. Мазини неподвижно и безмолвно смотрел на помост, крючковатый нос покраснел от холода, а худые щеки отливали голубизной из-за пробивавшейся щетины. В целом он выглядел спокойным. А вот Маттео Форти побледнел и стал похож на жуткого призрака с кровавыми губами. Его подбородок с ямочкой мелко дрожал. Барон подумал, что сможет услышать стук зубов, если придвинется чуть ближе. Беднягу явно пугали публичные казни.
Сыновья Свена поставили приговорённого на колени и уложили грудью на плаху. Задрали подол рубахи, обнажив белый зад, и пинками сапогов раздвинули несчастному ноги. Петер Шмит вдруг напрягся и рванулся в запоздалой попытке сбежать, но парни насели на него и удержали в четыре руки. Народ одобрительно взвыл, поддерживая то ли Петера, то ли палачей. Людям нравилось, когда жертвы сопротивлялись, — это придавало действу веселья и охотничьего азарта.
Свен взял длинный заострённый кол и приставил острый конец к заду. Широко размахнулся и ударил по тупому концу увесистым железным молотком. Дикий вопль разорвал тишину, вспугнув стаю серых голубей.
Неожиданная суматоха в толпе зрителей заставила Эрика отвести взгляд от крови, заструившейся по голым ляжкам. У помоста грохнулся в обморок маленький паж. Кто-то поймал его, шлёпнул по щеке, но Томас болтался из стороны в сторону, как тряпичная кукла. Только такой жестокий человек, как Стромберг, мог притащить на казнь впечатлительного пажа! Эрика снова накрыло волной злости на графа.
Внезапно Маттео покачнулся, задев Эрика плечом. Широко раскрытые глаза итальянца были прикованы к окровавленным бёдрам. Он побелел, как лист бумаги, алые губы шевелились в беззвучной мольбе: «Нет, нет, пожалуйста, не надо…». Эрик подхватил оседающего итальянца, бережно обнял за бархатную талию:
— Мазини, мы уходим. Юхан, иди вперёд, расталкивай народ.
Люди, поглощённые зрелищем, неохотно расступались под грубыми тычками Юхана. Эрик в последний раз обернулся на Томаса, но того уже увели. Эрик поймал лишь немигающий взгляд Стромберга и содрогнулся от суеверного ужаса и страшного предчувствия.
В ледяном графском взгляде читался приговор.
А бедного Петера уже поднимали на колу и устанавливали вертикально. Он скользил вниз под собственной тяжестью, но больше не кричал и не пытался найти опору ногам. Милосердная тьма окутала его.
К ужину Форти не вышел. Мазини извинился, сказав, что его ученик плохо себя чувствует. Возможно, перемёрз на ветру. Тётушка подтвердила, что весенние балтийские ветры страшно опасны для теплолюбивых южан. Эрик не поверил маэстро: он предполагал, что аппетит юному итальянцу испортила сцена казни. Может быть, он ожидал увидеть традиционное сожжение или четвертование, или что там делали католики с преступниками? Эрик помнил, как подавлен был Маттео, когда они возвращались домой. Настолько подавлен, что не протестовал против крепких объятий.
Барон и сам был в плохом настроении. Его терзала необъяснимая тревога. Он мог назвать её имя — Карл Стомберг, но не мог понять, в чём состоит угроза. Ещё десять лет назад это имя вызывало в душе прилив светлой радости, и он не помнил, когда всё изменилось. Если бы только он мог узнать причину ненависти Стромберга! Он спрашивал об этом отца, который дружил с графом с незапамятных времён, но тот отвечал неизменно: «Не придумывай, Эрик, граф любит тебя не меньше своих сыновей!». Потом отец умер и Стромберг совсем отдалился. Превратился в фанатичного поборника морали. Эрик надеялся, что под покровами строгих нравоучений прячется прежний дядюшка Карл, но шли годы, а Карл всё больше и больше каменел в своём благочестии. Эрик уже и не мечтал вернуть былые тёплые отношения.
От графа мысли барона перенеслись к итальянцу. Очевидно, Маттео смягчился по отношению к нему, хотя настороженность, вызванная чьим-то доносом, никуда не делась. Эрик дорого бы заплатил, чтобы выведать имя клеветника. Ещё больше он отдал бы за возможность провести с итальянцем ночь, но он успел убедиться, что Маттео — не Томас, не подставится за пряжку с рубинами. Синьор Форти был достаточно богат, скор на расправу и, похоже, чересчур целомудрен. Эрик уснул, размышляя, на какую наживку может клюнуть такая пугливая экзотическая рыбка. Разве что на самую хитрую.
Однако утром рыбка сама сделала первый шаг.
