Летом в Калине трудно различить то мгновение, когда закат превращался в рассвет. Эрик слушал пение птиц, такое же нежное и радостное, как обычно, и ждал часа, когда Карлсон и Клее начнут приём в Ратуше.
Набожный католик, иностранец и почётный гость графа Стромберга — какое преступление в том, что Маттео изредка молился перед старым алтарём и янтарной статуэткой? Эрик не слышал, чтобы в Калине кого-то осудили за то, что он исповедует ту религию, которую считает истинной. Католические мессы запретили сто пятьдесят лет назад, но среди приезжих встречались и католики, и православные, и мусульмане, и в большом количестве — евреи. Надо думать, все они совершали частные богослужения, ибо с мечетями и синагогами дела в Калине обстояли не лучше, чем с католическими храмами. И никого из иноверцев не арестовали и не судили. Так почему же Маттео должен пострадать?
Эрик не сомневался, что на Маттео донесла Хелен. Один вопрос его беспокоил: откуда Хелен узнала, что произошло между ним и Маттео? Она выразилась вполне определённо: «Он преследовал вас, вы поддались его чарам». Девчонка не так умна, чтобы без подсказки догадаться, кто кого преследовал. Можно подумать, граф Стромберг нашептал ей подробности. Тот тоже предлагал всю вину повесить на Маттео.
Эрик жалел, что в угаре самодовольства вложил в руки графа грозное оружие. За содомский разврат в Калине и судили, и казнили — Эрик слышал о таких случаях. Он утешал себя тем, что у Клее нет доказательств, поэтому единственное, что можно предъявить итальянцу — молитвы на латыни. Эрик не был знаком с Клее, но ходили слухи, что он честный и неподкупный судья. За двадцать лет он не вынес ни одного несправедливого приговора, и Эрик всей душой надеялся, что Маттео понесёт соразмерное наказание за использование запрещённых предметов культа и вернётся из тюрьмы живым и здоровым. Может быть, Карлсона устроит солидный денежный штраф?
Утром в столовой он нашёл Мазини, Юхана и Катарину, которая собственноручно процеживала кофе. Маэстро, так же, как и барон, выглядел невыспавшимся.
— Что у фрау Гюнтер, все здоровы? Как Линда? — поинтересовался Эрик.
— Слава богу, девочка здорова и весела! Они заперлись в доме. Фрау Гюнтер приказала никому не покидать дом и никого не впускать.
— Даже вас? — не удержался от сарказма Эрик.
Он всё ещё злился, что Мазини помешал ему поговорить с Маттео. Маэстро благоразумно промолчал.
Они вышли рано, когда улицы обычно заполнены торговым людом и ремесленниками, но в это утро широкая Главная улица выглядела, как русло высохшей реки. Купчихи и мальчишки-подмастерья не собрались у крыльца, чтобы послушать пение Маттео, и пахло не апельсинами, а удушливым дымом: повсюду жгли печи, надеясь защититься от чумы. Редкие прохожие шарахались друг от друга, боясь подцепить заразу.
Но на площади в тени Ратуши толпился и шумел народ. Отчаянные фанатики, которым нечего было терять.
— Казнить! Казнить! Казнить дьявола-кастрата!
Эрик бросился в толпу и развернул к себе вонючего бородатого мужика:
— Ты что орёшь? Кого казнить?!
Мужик оценил богатый камзол и поклонился аристократу:
— Неслыханное дело, господин! Дьявол свил гнездо в нашем городе! — Он приблизил потную морду и прошептал, обдавая Эрика запахом чеснока: — Говорят, он пел, как ангел, а соблазнял, как дьявол. Мы открыли ему души и внимали колдовским песням, а Господь прогневался за нашу слепоту и наслал на Калин чуму.
У Эрика мороз пробежался по спине:
— Ты получишь золотой, если скажешь, где это услышал! Ты же не сам это придумал: «свил гнездо», «колдовские песни». Кто тебе подсказал?
У мужика алчно загорелись глаза, и он закашлялся от поспешности, с которой принялся откровенничать:
— Да все так говорят, господин! И нищие крестьяне, и благородные фрау в шелках! Вы разве не знаете, что на пустыре нашли ход, ведущий прямо в пекло, а там чёрный алтарь и разные дьявольские штучки — амулеты и книги на мёртвом языке, и даже кое-что похуже, о чём я не смею рассказать такому почтенному господину, как вы…
Он подавился и харкнул в сторону, а потом его скрутило и вывернуло кровавыми сгустками под ноги барону. Эрик отпрянул, но нашёл обещанную монету и бросил мужику, который страшно улыбнулся окровавленной пастью.
Поспешно выбираясь из толпы и чувствуя себя так, словно его окружили ходячие мертвецы, Эрик наткнулся на кого-то маленького и лёгкого. Едва не сбив ребёнка с ног, он подхватил его и поставил на мостовую. Узнал несчастного кастрата:
— Джузеппе! А ты что тут делаешь? Это плохое место, возвращайся к своим опекунам.
— Они хотят казнить синьора Маттео, — чуть не плача, сообщил Джузеппе.
Мазини присел перед мальчиком и произнёс что-то утешительное на итальянском языке. Тот непонимающе похлопал светлыми ресницами. Тогда Мазини задал вопрос, а Джузеппе, не дослушав его, рванулся и побежал прочь, высоко вскидывая худые ноги. Маэстро пожал плечами:
— Странный ребёнок. Поспешим в Ратушу, ваша милость.
