Он засел в своей рабочей комнатке, располагавшейся не в Ратуше, а в здании тюрьмы по соседству. Тут и к обвиняемым поближе, и посторонние не мешали следствию. Клее изучал письмо и вещественные доказательства. Почерк доносчика, крупный и нетвёрдый, заставлял предполагать человека, писавшего редко и с трудом. Таких в Калине — девять из десяти. Клее уже опросил домочадцев фрау Майер, которую помнил девочкой и всегда уважал за ум и трудолюбие: никто из них писать не умел. Он вдвойне переживал, что респектабельный купеческий дом оказался замешан в грязном скандале.
В дверь просунулась голова старшего сына Свена Андерсена, городского палача. Парень прислуживал Клее на дознаниях.
— Господин ратман, пришёл господин лекарь.
— А твой отец?
— Он тоже здесь. Всё готово к допросу.
— Помоги мне.
Клее поднялся, тяжело опираясь на руку юноши, и, медленно шаркая кожаными шлёпанцами, побрёл в камеру. Ему казалось, что при каждом шаге дьявол вонзает в его ноги лезвие лопаты, и обрубки костей больно скребут по шершавому полу. Жаркая влажность, наполненная нездоровыми тюремными испарениями, довершала мучения Клее. Он добрался до камеры допросов совершенно измученным. Судорожно схватился за столешницу и рухнул на жёсткий стул. По вискам струился пот. Клаус Финкельштейн, врач и старинный друг Клее, спросил:
— Обострение? Хочешь, дам тебе настойку от боли?
— Благодарю, но через несколько дней мне станет ещё хуже, вот тогда я и воспользуюсь твоим предложением.
— Ладно, — согласился врач. — Что у нас сегодня? Какая-нибудь хорошенькая ведьма, которую я должен осмотреть?
Финкельштейн был таким же древним, как и Клее, но не потерял интереса к женщинам и жизни вообще.
— Сегодня — кастрат, обвиняемый в ереси и содомии. Мне нужно, чтобы ты присутствовал на допросе, а после осмотрел его, чтобы подтвердить или опровергнуть показания. Надеюсь, он не будет запираться, потому что я обещал Карлсону не применять пытки.
— Это тот итальянский певец, о котором все толкуют?
— Он самый. Взбудоражил весь город на свою беду.
Палач Свен втолкнул в камеру Маттео, а потом вошёл сам, сгибая мощную шею, чтобы не расшибиться о низкую притолоку. Маттео был в грязном камзоле, и пахло от него нехорошо. Он встал посередине комнаты, со страхом разглядывая двух стариков, рыжего палача и мальчишку, которых он видел за работой ранней весной. На него повеяло холодным балтийским ветром, а в ушах раздался душераздирающий крик фальшивомонетчика.
— Я ратман Клее. Это — лекарь Финкельштейн. Вы готовы ответить на вопросы, синьор Форти? — скрипучим голосом спросил Клее.
— Да.
— Вы узнаёте эти вещи? — он выложил на стол молитвенник, свечи и статуэтку.
— Да.
— Как вы их использовали? — Клее увидел, что арестант не понял вопрос, и переспросил: — Что конкретно вы делали с этими вещами?
— Я читал молитвы перед Девой Марией. Я католик. Мне негде было молиться, а потом я нашёл старый алтарь в подземелье и начал молиться там.
— Книжку, написанную на мёртвом языке, вы привезли из Италии?
— Да. Она написана на латыни.
— А инструмент в форме пениса?
— Какой инструмент? — удивился Маттео.
Внезапно он увидел Деву Марию глазами ратмана. Её головка в капюшоне, её узкие плечики, укутанные гладким покрывалом, и руки, словно оберегающие от слишком глубокого…
— Как вам не стыдно, ратман! Это же реликвия. Это сосуд слёз, которые Святая Дева проливала по своему божественному сыну!
— Этот сосуд вы тоже привезли с собой?
— Да, — соврал Маттео и отвёл взгляд в сторону, стараясь не смотреть на ухмылку рыжего отрока.
— Вы совершаете большую ошибку, синьор Форти, обманывая следствие. Такие поделки из янтаря изготавливаются здесь, на берегах Балтики. Это не реликвия и не ковчежец с материнскими слезами, как вы пытаетесь меня уверить.
— А что это? — Маттео замер, вспоминая утро, проведённое в башне Эрика.
Он вспомнил коробочку, наполненную милыми вещицами покойной баронессы, и трогательный рассказ о куколке. Непроизвольно глаза наполнились слезами. Он не плакал, когда его арестовали и вели по Главной улице, как злодея, он не впал в уныние в тесной тюремной камере, но теперь, когда он понял, как вероломно его обманули, предательские слёзы увлажнили ресницы.
О некоторых событиях у Маттео даже после разрыва с бароном сохранились светлые воспоминания. То утро, когда он принял в подарок янтарную деву, было одним из них. Теперь эти воспоминания превратились в источник безграничной печали. «Пусть ветер шепчет о любви, а волны плещутся о берег».
— Это игрушка для удовлетворения похоти. Там, где вы её купили, продаются приапы со вздыбленными органами и черти с толстыми хвостами. Надеюсь, не надо объяснять, как их используют?
