Из-за отсутствия капель Финкельштейна ратман Клее пребывал в скверном настроении. Ноги не болели, но ему так хотелось живительного эликсира, что он мечтал о новом приступе подагры. Впрочем, эта пагубная тяга не отражалась на его служебном рвении. Он пересекал приёмный зал Ратуши, направляясь в тюрьму. Перед собой он толкал разбойника Соловейчика, чьи наглые воровские руки стягивала прочная верёвка. Других малолетних воришек после ликвидации детской банды удалось пристроить по родственникам или в городской приют, но их предводитель оказался иноземцем. Причём, по его заверениям, известным итальянским певцом-кастратом, а вовсе не грабителем. Клее водил его к бургомистру на опознание, и тот подтвердил, что мальчишка пел на площади. Теперь Клее вёл Соловейчика в тюрьму, раздумывая, заглянуть ли в рваные штанишки самому или вызывать лекаря Клауса. Ему не хотелось ни того, ни другого. С некоторых пор он избегал общения с кастратами, даже если они давали концерты в Ратуше и кланялись ему с достоинством непорочного ангела.
Но в этот раз он повстречал не синьора Форти, а нового губернатора Линдхольма и старого маэстро Мазини. Он всегда считал, что по Ратуше разгуливало слишком много посторонних, поэтому предпочитал работать в тюремном кабинетике. Барон зацепился взглядом за мальчишку и вскричал:
— Джузеппе Мартинелли! Герр Клее, куда вы его тащите?
— Я провожу расследование, ваша милость, — проворчал ратман. — Есть свидетели, утверждающие, что этот молодой человек — опасный бандит. А он убеждает меня в том, что является итальянским певцом-кастратом.
— О, я могу подтвердить его слова! — с жаром воскликнул барон. — Он приехал в Калин выступать на ярмарке, а потом началась осада и чума, его опекуны умерли, и мальчик остался один.
Клее почуял, что может избавиться от уличного сорванца.
— То есть, вы ручаетесь за Соловейчика?
— За синьора Джузеппе. Да, ручаюсь! — убеждённо ответил Эрик.
— Тогда, может быть, вы сами о нём и позаботитесь? Родных в Калине у него нет, а приют, существующий на пожертвования горожан, отказался принимать иноземца.
— Я уверен, что о юном талантливом кастрате с удовольствием позаботится маэстро Мазини!
Мазини молчал, буравя Джузеппе взглядом. Тот обеспокоенно ёрзал, прикидывая пути к бегству. Клее с облегчением передал верёвку барону и напутствовал:
— Забирайте! Но если синьор Джузеппе вас ограбит или убьёт, не приходите ко мне жаловаться.
Он сдержанно поклонился и пошёл прочь, стараясь не выказать радости. Он не любил кастратов. И тех, кто их любил, тоже не любил. А итальянскую оперу считал истеричными воплями, хотя весь город на ней помешался.
Довольный барон хотел отдать верёвку Мазини, но связанный пленник рухнул на колени:
— Ваша милость! Я вас умоляю, не отдавайте меня синьору Мазини! Я прошу вас! Всё что угодно, только не к маэстро!
— Но почему? — удивился барон. — Разве ты не мечтал учиться у настоящего композитора? После того, как ты перенёс столько страданий из-за кастрации! После того, как подлый мошенник бросил тебя умирать на грязной обочине!
Мазини изумлённо присвистнул, словно услышал несусветную, но забавную ложь, а Джузеппе заревел, смешно морща облупленный курносый нос. Барон обескураженно спросил:
— В чём дело? Почему он вас боится?
— Я думаю, он переживает за свои яички, — усмехнулся Мазини.
Он поднял мальчика за шкирку и поставил на ноги. Повёл к выходу, тихо выговаривая:
— Так и быть, возьму тебя к себе. Синьор Форти много времени проводит у барона Линдхольма, и по вечерам мне скучно. Я не привык жить один, мне нужен компаньон. Голос у тебя слабенький, да и петуха ты уже пускаешь, так что вокальных уроков не обещаю, но к делу пристрою. Хочешь, научу на скрипке играть?
— Правда? — всхлипнул Джузеппе. — И вы не тронете моё хозяйство?
— Ну, если ты мечтаешь стать великим сопранистом, как Маттео Форти, — задушевно предложил хитрый маэстро, — давай кастрируем тебя и посмотрим — вдруг голос прорежется?
— Нет! Только не это!!!
— Ну, не хочешь — не надо. Интересно, какой умник придумал выдавать тебя за кастрата?
— Мой дядька, чтоб ему икалось на том свете!
— Как тебя зовут-то?
— Фриц.
— Не самое итальянское имечко, верно?
— Так я ж немец.
— Воровал?
— Бывало, когда за пение не платили. Но петь и танцевать безопаснее, чем по карманам лазить. Я люблю петь! — он заголосил: — Обними меня, я пропадаю без тебя!
Барон шагал за маэстро, ведущим на верёвке своего нового воспитанника, и не мог сдержать улыбки. Мазини впервые после смерти Агнеты искренне кем-то заинтересовался. Выполз из печального уныния, завёл шутливый разговор. Мазини словно подслушал его мысли. Обернулся и сказал:
— Забрали у меня Маттео и подсунули Фрица Соловейчика? Неравноценная замена, ваша милость! Но я согласен. Сдаётся мне, мы поладим.
