Апрельские почки дрожат, распускаясь. Ева говорит. Что, она сама не понимает. Пусть мелет что хочет. Надо выпить. Надо закусить. Ешьте, дорогие гости! Пока еще жадно раскрывается глотка, трясется кадык. Где их дети, крикнул он? Так вот же, вот! Она ответила. Она показывает рукой на дверь.
И дети входят.
Они входят чередой, вереницей. Вглядеться в их лица! Упасть на дно их глаз. Приказ Фюрера. Не слышат?! Он слышит, как голуби ходят там, наверху, по влажной земле. Как лезут наружу клейкие зеленые листья тополей. Жизнь. Она было до него и будет потом. Воронки войны зарастут травой. Тогда к чему было все?
Дети все входили и входили в дверь, и он устал считать их по головам, как скот. А они все шли и шли. Целый зал. Целый барак. Целый концлагерь.
Дети заняли все свободное место в свадебном зале. Глаза Евы округлились, в них снятым со студня жиром плавал мерзкий ужас. Медленно закрылась дверь. Если он бредит, о мой Бог, прерви, разруби этот бред.
Дети открыли миленькие ротики и запищали, галчата в гнезде:
- O, du lieber Augustin, Augustin, Augustin!
Гитлер беспомощно оглянулся на Еву.
Ева застыла ледяной статуей.
Он обвел глазами гостей.
Офицеры превратились в ледяные горы.
Он пытался заглянуть туда, дальше, за снежные головы и ледяные затылки. Бесполезно. Ничего не видно. Дети заслонили все.
Дети старательно пели "Августина", отчетливо и жестко артикулируя, плотно, со вкусом выговаривая простые слова, правильно, безупречно интонируя -- они пели как взрослые, они пели как старики, и его охватил ужас. Это не дети! Не его дети! Неужели Ева сделала столько абортов?!
Он жалко вытянул вперед руку. Потом поднял выше. Еще выше. Он хотел жестом прогнать детей, а получилось, он салютовал им их древним обрядовым жестом, он же сам и выдумал его, и насадил повсюду в Рейхе: хайль! Славьтесь, нерожденные дети! Славьтесь, живые! Слава замученным! Слава убитым!
- Хайль, - пусто, ледяно, глазами навыкате уставившись в пустое пространство, шепотом сказал он.
Дети взялись за руки и медленным, диким хороводом пошли вокруг изысканно сервированных свадебных сумасшедших столов.
Опустил глаза. У него на плече, на заляпанном майонезом, с мокрыми пятнами шнапса, жестком как сталь мундире белым снежным погоном лежал Евин кружевной носовой платок.
Так говорит Хельга Геббельс:
Генрих, мое солнце!
Может быть, я неправа: я так и не послала тебе мой ответ на твое письмо. Сейчас мне кажется, что я непременно должна была его послать; его можно было бы дать доктору Мореллю, он сегодня покинул Берлин, и доктор смог бы передать письмо тебе. Но, ты знаешь... я взяла и перечитала то, что написала тебе; и меня разобрал смех, а потом меня охватил стыд. Ты всегда говоришь мне не о простом, а о сложном, о том, над чем надо много думать, что требуется глубоко осмыслить, а я, вечная торопыга, я ведь привыкла всегда всех поучать, тыкать носом, и я понимаю: я ответила тебе совсем не так, как хотела, и не такой это ответ, которого ты ждал. И вот я решила хорошенько подумать - у меня для этого есть время, мне некуда спешить. Нынче днем мы перебрались в убежище, это такой подвал прямо под самой рейхсканцелярией. Тут много света, но жуткая теснота, не развернуться; а если спуститься ниже, там кабинет отца и каморки телефонистов. Я не знаю, можно ли звонить оттуда в город, и не знаю, есть ли сейчас телефонная связь. На Берлин бесконечно падают бомбы, все время налеты, пушечные обстрелы, и нам мама объяснила, что здесь, под землей, мы в безопасности, и тут можно переждать это тяжелое непонятное время. Я подслушала разговор взрослых: они говорили, что можно улететь отсюда на самолетах, а потом папа мне сам сказал, чтобы я была наготове - если вдруг придется срочно бежать, чтобы я помогла мамочке собрать младшеньких, и мы все, возможно, улетим из Берлина на юг.
Я буду перечитывать твое письмо, обдумывать каждое слово, и я хочу писать тебе все время - так же, как ты писал мне тогда, когда я болела...
Я хочу отсюда улететь! Я страдаю от постоянного яркого света; он ослепляет меня, я закрываю глаза, а свет пробивает насквозь веки, такое чувство, что у тебя в голове солнце, а из глаз наружу бьют лучи. Свет погружает меня в состояние, похожее на сон или бред: я вижу корабль, на котором мы плыли в Америку; и будто бы я вместе с твоей семьей, и мы сидим в шезлонгах на палубе, я, ты и Анхен, и глядим на бескрайний океан. Океан вокруг нас, он везде, и сверху и снизу, от воды исходит мягкий спокойный свет, волны переливаются, как перламутр. И мы тихо качаемся на волнах и будто застыли, не плывем никуда, замерли. А ты смотришь на меня, улыбаешься и тихо, чтобы только я одна слышала, шепчешь мне: это только кажется тебе, что мы стоим, на мы плывем, правда плывем, плывем к нашей далекой цели. К какой цели, спрашиваю я тебя. Анхен молчит. Я молчу. Мы обе ждем твоего ответа. А ты тоже молчишь.
