Сегодня все в бараке не могли заснуть. Наша девочка Рита Мальгина хотела убежать. Она никому не сказала, сложила вещички в котомку, сунула туда три сухаря - смогла все-таки насушить. Ее поймали с собаками. Нас выстроили на вечернюю проверку. Наттер стояла перед строем и держала Риту за руку. Потом подняла Ритину руку вверх и выкрикнула: "Глядите! Так будет с каждым, кто посмеет бежать!" И стала избивать Риту. Кулаками и ногами. Била носком сапога в шею, в голову, в живот. Рита лежала на спине, а Наттер встала ей на живот и топталась у нее на животе. Топала ногой ей по животу! И из Риты стали вылезать кишки. Наттер слезла с Риты, ухватила ее за шиворот и протащила по земле перед нами всеми. Наттер вся красная, аж багровая, задыхается, визжит, глаза бешеные, а из Риты кишки по земле волочатся и кровят.
И я пришла в барак и все это записала. Все, как было.
23 января 1945
Слышен далекий гром. Это канонада. Немцы о чем-то тревожно говорят между собой.
У нас в бараке женщины радостно улыбаются: "Скоро наши придут! Мы будем свободны!"
Многие плачут от радости, лица подолами вытирают.
А я все спрашиваю себя: Доминика, ну ты же умеешь немножко ворожить, ты загляни-ка в будущее - убьют нас всех или пощадят?
Я понимала: убить могут немцы, заметая следы, и убить могут наши, при атаке.
Видны за лесом яркие зарницы. Фронт близко. Я говорю подружке Стасе: "Стася, давай убежим! А то здесь нас расстреляют!" А Стася мне: "Ника, не соблазняй! Я вот завтра скажу господину Хессу, и он прикажет тебя повесить!" Так она боялась, трусила. Перед немцами приседала, как собачка.
Я затолкала тетрадку под полосатый халат. Одна пошла к воротам. Там немец в черном пальто сидит один. Нахохлился. Сидит и молчит. Как каменный. Я мимо него бочком, очень тихо прошла. А вдруг у него пистолет в кармане? Вот я вхожу в ворота - сидит. Вот я уже за воротами - сидит! И я как припустила во весь дух! Сердце из меня чуть не выпрыгнуло.
Отбежала далеко и встала. Слезы сами полились. Куда идти, не знаю.
Зашла в лесочек. Села на поваленное дерево. Холодно мне. Думаю: дождусь темноты, пойду в темноте, никто не увидит, ни свои, ни чужие.
Сошла на землю ночь. Я пошла туда, где играли зарницы и грохотали взрывы. Падаю от голода. Упаду - по земле холодной ползу. Ногтями ледяную землю царапаю. Потом опять встаю и бреду. Добрела до села. Дом передо мной, ворота закрыты, на воротах медное кольцо. Стучу кольцом в доски. Голос за воротами напуганный: "Вер ист?"
Я блею как овца: "Либе танте, их виль шляфен!"
