- Что нам остается? - спросили тогда Платона Платоновича. - Только с честью умереть?
- Это не так мало-с…
Я вспомнил, как прежде, перед затоплением эскадры, он говорил, что умереть с честью - не штука, что надобно с честью победить. А теперь, стало быть, вот как?
И сделалось мне очень страшно. Если уж хладнокровный Иноземцов заговорил о смерти, видно, совсем беда.
А капитан подошел к схеме наших и вражеских позиций, что висела на особой доске.
- При подобном соотношении стволов спасти нас может едино лишь чудо, да-с. Вот если б, к примеру, попасть бомбой в ихний пороховой погреб… - Он вздохнул. - Но поди знай, где он. Это один шанс из мильона… Будь против нас корабль, я бы знал, куда целить. Сосредоточили бы всю мощь огня меж гротом и бизанью. Глядишь, и поразили бы крюйт-камеру. А тут, изволите ли видеть, холм… - Платон Платонович сердито откусил кончик сигары, сплюнул приставшие к губе крошки. - Эх, кабы над той Лысой горой на крыльях пролететь…
Воцарилось мрачное молчание. Умеющих летать на крыльях среди присутствующих не было.
…Вот он - момент, которым мне памятен тот день.
Сейчас это произойдет…
- Ваше высокоблагородие…
Мой голос тонок и срывается. Ко мне оборачиваются, многие сердито супятся. Хоть известно, что я капитанов любимчик, но чтоб юнга прерывал военный совет - это неслыханно.
- Прощения прошу… - лепечу я. - На крыльях, конечно, никак невозможно, но…
И я рассказал про пещеру, что находится аккурат над французскими батареями. Если туда пробраться ночью и затаиться, то потом из кустов всё ихнее вражеское обустройство будет, как на ладошке.
Меня перебивали, задавали вопросы. Я отвечал. Наконец офицеры оставили меня в покое, стали толковать промеж собой.
А я стоял, опустив голову, и чувствовал себя выпотрошенной рыбой. Всю икру из меня вынули, и вишу я на солнце пустым брюхом нараспашку.
Была у Герки Илюхина сокровенная тайна, да пришлось ее выдать, принесть в жертву. И вовсе не той, ради кого берег свой секрет и с кем его охотно бы разделил, а злой мачехе - богине войны Беллоне.
Я встрепенулся. На совете говорили про меня.
- …Хорошо-с. Допустим, юнга доберется до тайника, но что проку? Для расчета прицельного мортирного огня необходим правильный кроки? неприятельской позиции. - По тону Платона Платоновича было слышно, что отпускать меня на ту сторону ему ужасно не хочется. - Здесь потребна чертежная точность…
- Господин капитан второго ранга, если позволите… - Руку поднял татарин, что привел роту. - Я окончил Михайловское артиллерийское училище. В пехоту определен временно, за отсутствием вакансии на батареях. Занести на схему координаты порохового погреба легко cмогу и даже присовокуплю к ним расчеты углов возвышения. Однако я всё же не понимаю, как мы с юнгой попадем туда через вражеские линии.
Вздохнул Платон Платонович, посмотрел на меня виновато, будто извиняясь, что не сумел меня уберечь.
- Это-то как раз довольно просто-с…
…А это я смотрю через капитанов бинокль на вражескую позицию. Сначала в кружках черным-черно, потом нащупываю яркий огонек, кручу колесико.
Вижу: костер, около него тесно сидят люди в фесках, безрукавных куртках, шальварах. Курят изогнутые трубки.
- Это ж турки! - шепчу я. - Никакие не французы.
- Самые что ни на есть, - так же тихо отвечает Платон Платонович, отбирая бинокль. - Зуавы, африканские стрелки. Пехотное прикрытие ихних батарей. Их прозвали «анфан-пердю», по-нашему «сорви-головы».
- Правильно прозвали. - Это голос Соловейки. Он по другую сторону от капитана. - Щас мы этим «пердю» головы поcрываем.
Мы лежим посреди ничейной земли, посередке меж нашей и вражьей линиями. Ночь безлунная и беззвездная, поэтому нам удалось прокрасться сюда незамеченными. Иноземцов взял в переднюю цепь только охотников, кто вызвался добровольно. Остальная масса матросов и солдат, назначенных для вылазки, засела во рву под бруствером. Им полагается бежать вперед не раньше, чем начнется шум.
Неприятельский вал от нас всего в двух сотнях шагов - едва чернеет во мраке. А бивак зуавов повыше, уже на склоне. Потому-то мы их так хорошо и видим.
- Отсюда расходимся, - говорит Платон Платонович мне и штабс-капитану. - Как условились. Тихонько прокрадетесь к правому краю, засядете под бруствером. Не спешите. Пока я не услышу вашего сигнала, не начну. Гера, ну-ка пострекочи…
Я прикладываю к губам сухую травинку, трещу цикадой. Ихнее время уже недели две как закончилось. Весь август и полсентября днем и ночью надрывались, а сейчас поумолкли, студёно им стало. Но французам обычаи крымских цикад знать неоткуда. А стрекотать я умею знатно, еще с глупых лет.
- Хорошо, - одобряет меня капитан. - В ночной тиши будет слышно. Стало быть, после сигнала мы ползем к левому флангу. Если удастся, снимем часового без шума, Джанко это умеет…
Позади Платона Платоновича лежит индеец. Во рту у него свирелька, из которой он так ловко плюется иголками.
