- Думаю, станок у французов пока единственный. - Аслан-Гирей всё не отрывался от бинокля. - Опытный образец. Иначе не стали бы они его так прятать. И наводчик - инженер в майорском чине… Но и одной установкой можно больших дел натворить. Два-три удачных выстрела - и вспыхнет целый квартал.
Потом он повернулся ко мне, и лицо у него сделалось странное. Будто размышляет человек о чем-то очень неприятном, о чем и думать не хочется.
- Ошибся я, юнга. - Мой татарин сощурил свои узкие глаза, закручинился. - Дело наше еще не всё сделано… Ты есть хочешь?
- Ага. И пить тоже. Ничего, теперь недолго осталось. Темноты дождемся, а там к своим махнем. Нынче щи с солонинкой.
Я сглотнул слюну, а штабс-капитан запечалился еще пуще. Э, думаю, ему солонины ведь нельзя, магометанский закон воспрещает.
Но татарин хмурил брови не из-за этого.
- Ужин переносится на завтрак. Затяни пояс, юнга. Ракетницу эту мы так оставить не можем.
Это рассвет, который по всему должен был стать для меня последним. Мне полагалось окончить свою жизнь в серой дымке на росистом поле, и коль этого не произошло, коль я поныне еще жив, - это подарок судьбы, за который следует быть благодарным. Ведь столько всякого не случилось бы, останься я лежать в росе, на осеннем поле.
Рассвет этот совсем близко, я погружаюсь в него без малейшего усилия.
…Мы с Аслан-Гиреем вжимаемся в землю на самом краю французской позиции. Прятаться легко - к подножию горы лепится туман. Но он быстро редеет, сползает всё ниже.
- Готов? - шепчет командир. - Еще минута, и пора…
Одежда вымокла от росы. Я весь дрожу. Мне холодно. Вторую ночь подряд я не спал. В голове крутится мысль: «Ничего, скоро отоспишься во веки веков». Я поганую мысль от себя гоню.
Дымка опускается, сквозь нее проступают очертания бесформенной массы - это ракетный станок, укрытый брезентом.
А вот и часовой. Нахохлившись в своей шинели, он мерно шагает: пять шагов в одну сторону, пять шагов обратно.
- Первое: снимаем часового. - Татарин загибает у меня перед носом пальцы, будто сомневается, запомнил ли я. - Второе: Сдираем брезент. Третье: Разбиваем прицел. Четвертое: улепетываем со всех ног. - Вздыхает. - В сущности, ерунда…
Я рад, что ему это представляется ерундой.
- Вот. - Сую ухватистый камень с ребристой поверхностью. По дороге подобрал. - Ваше благородие, вы этой каменюкой сначала француза тюкнете, а потом прицел раздербаните…
Но Аслан-Гирей отодвигается.
- «Тюкнете»… Я в жизни никого не убивал. Особенно «каменюкой»… - Он заглядывает мне в лицо, с надеждой. - Может, ты?
Я трясу головой.
- Господь с вами, сударь!
Обреченно вздохнув, он нахлобучивает фуражку пониже и поднимается на ноги.
- Ладно. Ждать больше нельзя, светает. Да свершится воля Аллаха…
Я перекрестился, потому что больше надеялся на Исуса Христа, и пошел за штабс-капитаном, сжимая в руке камень.
Одного не мог понять: чего это мой татарин не укрывается, не крадется? Ведь часовой заметит!
Тот и заметил.
- Ки эс?
Но окликнул без опаски. Чего пугаться человека, который идет по лагерю в открытую?
Вот когда Аслан-Гирей не ответил, постовой насторожился.
- Альт! Ки ва ля?! - И ружье с плеча.
Наверно он разглядел фуражку - французы таких не носят. У них сужающиеся кверху высокие кепи, а если зуав - феска или чалма.
- Аслан-Гирей, капитэн деларме рюс! - закричал тогда мой начальник хоть и по-французски, но понятно. И побежал прямо на солдата, вытягивая из ножен саблю.
Сомневаюсь, что вражеских дозорных снимают таким образом - особенно, если хотят без шума.
И пожалел я, что мы не взяли с собой на гору Джанко. У индейца француз лег бы и не пикнул. А только что теперь жалеть?
- Осекур! - заорал часовой. - Ленеми!!!
Подставил под удар дуло, сталь зазвенела о сталь.
- Брезент! - крикнул мне штабс-капитан, наскакивая на неприятеля и норовя ткнуть его клинком.
Француз не давался, пятился и всё хотел навести ружье на татарина - тот уворачивался, не вставал под пулю.
Я уронил каменюку, стал рвать брезент. Понизу он был обтянут веревкой. Я раскрыл складной нож, и хоть он был острый, никак не попадал куда надо - тряслись руки.
Штабс-капитан с солдатом хрипели, лязгал металл, по сторонам и внизу кричали люди, какие-то тени метались в жидком тумане.
Наконец я стянул на землю скрипучий чехол.
Кто-то сзади схватил меня за плечо.
Это был Аслан-Гирей. Расцарапанное лицо сочилось кровью, на грудь свешивался полуоторванный эполет. Часовой - убитый ли, оглушенный - лежал на земле.
- На! - Командир совал мне свой планшет. - Умри, но доставь! Беги, беги!!!
А сам подобрал мой камень и начал с размаху колотить по трубке ракетного прицела.
Я кинулся вниз по склону, прижимая плоскую сумку к груди. Чем ниже я спускался, тем гуще становилась рассветная дымка. Навстречу бежали люди, но я их видел смутно, и они меня тоже. Все орали, кто-то выпалил в воздух.
Еще чуть-чуть - и я проскочил бы между валами верхних батарей в нижнюю часть укрепления, где туман был совсем хороший.
Но по проходу накатывала целая толпа - я едва успел упасть, прижаться к земле.
