Прямо под ноги мне упал блестящий квадратик. Я поднял.
Это был нарисованный глаз. Я узнал его - как было не узнать… А еще я увидел несколько черепков с узорами - мелкие осколки старинных ваз, которые Аслан-Гирей назвал «амфорами».
Секунду или две я молчал, а потом снова, вместе со всеми, стал кричать «ура!».
Удивительная, в сущности, вещь. Погибла - взлетела на воздух и рассыпалась прахом - моя мечта, вся моя будущность. А я не жалел. И повторись всё снова, ничего бы не изменил.
Пушки грохотали и справа, за Рудольфовой горой, и слева, со стороны Куликова поля; где-то далеко за нашей спиной тяжко бухали крупнокалиберные крепостные орудия, ведя бой с вражеским флотом, а у нас и наших соседей было тихо.
Умолкло не только двухъярусное французское укрепление, которого больше не существовало. Словно испугавшись, заткнулись и две примыкавшие батареи. Над
Лысой горой, весь контур которой переменился - она стала ниже и шире - клубилось серое облако.
Досталось, конечно, и «Беллоне». Спустившийся с командного пункта Иноземцов быстро шел вдоль вала, сопровождаемый офицерами, и на ходу отдавал указания. На всякий случай я не стал попадаться капитану на глаза, пристроился в самом хвосте.
Платон Платонович говорил:
- Взамен разбитых орудий прикатить запасные. Бруствер выровнять, амбразуры восстановить по всему профилю. Расчеты, кто уцелел, - в тыл, на отдых. Пусть выдадут двойную чарку. Все герои, всех поблагодарю позже. Господам офицерам, конечно, придется остаться и расположить по местам резерв. Не теряя ни минуты, да-с.
- Куда спешить? - спросил штурман. - Бой окончен полной викторией.
- Как бы не так, Никодим Иванович. Вы думаете, отчего у него две соседние батареи умолкли? Переводят пушки на «Беллону». Самый тяжкий бой еще впереди, а сейчас только передышка-с. Полчасика, не более. Потом возьмут в кинжальный, с двух сторон. Так ведь и мы с вами на ихнем месте желали бы поквитаться за товарищей, не правда ль?
Раз такое дело, соваться капитану на глаза точно не стоило. Прогонит. А теперь уходить с бастиона мне было обидно. Ведь виктория была моя. Дважды моя, даже трижды.
Кто доставил схему с координатами порохового погреба?
Кто сообразил стрелять вразнобой?
А главное - кто пожертвовал ради победы самым дорогим свои сокровищем?
Нет уж, Платон Платонович, никуда я отсюда не уйду.
Полчасика - это капитан французам много дал. Пятнадцати минут, я думаю, не прошло, едва-едва новая смена у нас заступила, как ударили по нам залпами и справа, и слева.
- По места-а-ам! - тонко закричал Иноземцов - и офицеры кинулись врассыпную, каждый на свой пост.
Я вертел головой, вглядываясь в еще не затянутое дымом пространство. Снаряды летели на нас гуще прежнего - клином, наискось, с двух сторон. В воздухе рассыпались искры, будто кто-то ударил кресалом. Я догадался: это под острым углом сшиблись два ядра.
При артиллерийском обстреле самое безопасное место - сразу под бруствером. Туда я и несся. Едва прижался к земляному боку, как на нас посыпались гостинцы. Большинство с недолетом или перелетом - не приладились еще наши новые противники с прицелом, но и точных хватило.
Вышка, на которой давеча сидел капитан и к которой он снова шел неспешной походкой, переломилась пополам - один из столбов вдребезги расщепило выстрелом.
Джанко догнал Платона Платоновича, показал на крайнюю левую из трех оставшихся «мачт», но капитан отмахнулся от него и полез на ближайшую, которая находилась в самом центре позиции.
Еще во время передышки - я слышал - Иноземцов велел нашей первой батарее вести огонь по неприятелям слева, третьей - по неприятелям справа, а второй батарее ждать его приказаний. Поэтому наши фланги уже открыли стрельбу и окутались дымом, а в середине пушки еще молчали. Лейтенант Кисельников нетерпеливо глядел на Платона Платоновича, а тот посмотрел в бинокль, сел на стул, подумал и только потом поднял рупор.
- Вторая батарея, по Рудольфовой горе! Василий Матвеевич, наводку берите сами. Я после скорректирую. Огонь по готовности.
Кивнув, лейтенант побежал от орудия к орудию, нагибаясь над прицелами и объясняя что-то наводчикам. Сразу после этого пушка выплевывала язык пламени и откатывалась, заволакиваясь дымом.
Через минуту или две весь бруствер, а за ним и внутренняя часть бастиона снова утонули в густом тумане, над которым раздавалось:
- Вторая, два градуса левее!
- Третья, пункт выше!
- Первая, не долетаете! Прибавить четыре пункта!
Никто не гнал меня в тыл. Пороховая пелена укрывала меня со всех сторон. И хоть делать пока было нечего, я знал, чего дожидаюсь. Скоро где-нибудь крикнут: «Вестовой, смену на такой-то номер!» Потому что французы сейчас пристреляются и начнут выбивать людей из расчетов. Тогда-то Герасим Илюхин и пригодится.
Так страшно, как в начале бомбардировки, мне не было, но всё же из относительно безопасного места под бруствером я перебрался к центральной «мачте». Ближе к Платону Платоновичу - оно лучше.
