Уже обед и мы идем в столовую. Очередь немилосердна. На стене объявление: «Кто нашел ложку, прошу передать в третий сборочный. Раб Задорожный».
Пока получишь щи, можно прочитать Дрозда. Достаточно пройтись глазами по нескольким абзацам, как возбуждается аппетит. Подходит Кнут:
— Что, молодую столовскую прозу изучаешь?
— Она высококалорийна, — говорю.
— Тогда не забудь кинуть эти калории в «щи», смотришь — и потолстеешь.
Кто-то ругается, но это уже не касается Дрозда. То есть, повара.
— Апять, суки, гнилую капусту в...
— Имейте в виду, — говорит ингуш Али Хашагульгов, — у зека не должна упасть на землю ни одна крошка хлеба!
И он держит свой хлеб над миской, как ребенок.
Кто-то крошил петрушку — зелень облагораживает постные, как кирза, «щи». Кто-то доливает подсолнечное масло или комбижир. Райская жизнь.
— Мы идем в Гайд-парк, — говорит Шухевич.
Высокий, сутуловатый, в очках — Шухевич. Его отец был одним из руководителей движения УПА. За отца Юрий с четырнадцати лет сидит в лагерях строгого режима, уже девятнадцатый год. Отец говорил ему: — Мы проиграли движение. — Отец говорил ему: — Ты расти, еще не известно, что выпадает на твою долю.
— Мы идем в Гайд-парк, — говорит Шухевич.
Это небольшая поляна между вторым и третьим сборочными цехами. Там есть тополя, березы, высокая трава и фанерные помосты, на которых загорают «позорные тела зеков». Это лето на диво выдалось чудесным, и наши животы блаженствуют. Надзиратели бегают с одного края в другой, надзиратели кричат во время обеденного перерыва:
— Штаны не снимать, загорать только до пояса!
Когда прогудит гудок, надзиратели кричат:
— По рабочим местами, мандавошки! Ты шо, Шухевич, на шизо прешь? Не насиделся ишо?
Юрко небрежно закидывает «хебе» на плечи, он идет вперевалку, ему некуда спешить.
— Если бы ты был порядочным человеком, ты бы давно загорал в Крыму и партачил баб, а так ваняешь здесь!
Надзиратель прав, если бы Юрко отрекся от своего отца, он давно бы был в Крыму.
— Отойди, негодник, — говорит Юрко, — Отойди, а то припишу тебя в мавзолее!..
«Девять грамм». Девять грамм — это Василь Якубяк. Девять грамм — это пуля, которая ждет его вместо свободы. Это тогда, когда он отбудет свои двадцать пять. Редкостная предупредительность к людям. Усердию может позавидовать собес. Такие люди никогда ничего не имеют, кроме своих рук. Они все раздают. Василь Якубяк. Он машет издалека рукой.
— Сегодня Петра и Павла, — говорит он.
Павло Рожко — за Павла. За Петра — мордатый зек.
Человек десять. Кто-то открывает небольшой бидончик с лачком — это единственный алкоголь, которым можно разжиться в лагере. Желаем здоровья. Лачок крепкий, селедки, на которые в будни не можешь смотреть, теперь за Божьи грибы.
— У Михайла Зеленчука крепче, — говорит кто-то. — У него чище.
Берут пол-литра спиртового лаку, доливают пол-литра воды, потом наливают что-то на вату и сбивают. Вата очищает спирт от лака. Если дать отстояться еще две недели, и процедить сквозь вату, будет Зеленчукова.
Зеки веселы, поют тихо, балагурят. Надзиратель заметит — шизо. Мастера лавируют, их угощают. Бывает, напиваются и ходят по крыше, как под четырьмя ветрами.
— Мастер, что делать? Заготовка передней ножки вышла?
— Сколько до конца? Три часа? Бей клопов!
Но тогда следует опасаться надзирателя. Шизо. На работе трудно заметить, что ты под градусом — всех шатает. Мука — пройти через вахту. Шмон, тебя ощупывают, а ты не дыши.
— А, сука, нализался. Атайди, б..., в сторону!.. Шизо...
Бараки, проволочные ограждения, на которых торчат
постные лица часовых и горделивые автоматы, — все до невозможности опостылело. Человеку хочется простора. Возле третьего сборочного, около путей — гора колод. Можно забраться туда и видеть все то, что держит тебя в ежовых рукавицах. Впереди речка Яваска, зеленый берег и молодежь. Женщины купаются. Тело купальщиц. И зек перестает дышать... Зек задыхается в папиросном дыму.
— Кончай, сука, е... глазами вольных!
Но зек не слышит, зек на речке, он жмурит глаза и курит папиросу за папиросой. Зек извелся бы совсем, если бы не надзиратель. Он швыряет в зека доской, и тогда зек недовольно ругается и слезает с другой стороны «объекта».
— Палавой гангстер! Падло! — кричит вслед надзиратель.
— Дурень, — сопит Иван Станислав, — я совсем не смотреть туда пазил, просто покурил минуту на свежем воздухе.
