Теперь, здесь, на ночном пустыре, существующем будто за пределами привычного мира, в другой непостижимой и страшной реальности, Мирославу стало мерещится, что он проснулся от долгого красочного сна. Что та его прошлая жизнь была наваждением, иллюзией, а истинная реальность – она такая: темная, одинокая, пугающая пустошь, в которой предстоит выживать под пронзительным ветром, и каждая душа, встретившаяся на пути, окажется такой же химерой, как Стрельников, – будет меняться, настигать и ускользать, оборачиваться то добром, то злом, хаотично чередуя маски, но никогда не станет константой. А может, он и сам в какой-то момент внезапно обнаружит, что является такой же химерой? Взглянет на зеркальную гладь воды и увидит в отражении кого-то другого? «Может, это и есть момент истинного рождения, а вся моя прошлая жизнь была сладким снов в утробе мироздания. Иначе почему так непонятно, дико и больно то, что происходит сейчас?» – подумал он. А потом он мысленно взмолился, по-детски сильно зажмурив глаза: «Пусть ничего этого не будет…»
– Ну, извини, сынок, перестарался, – раздался у самого уха знакомый голос из приснившийся счастливой жизни, который он мечтал никогда больше не услышать.
В этот момент Погодина будто и впрямь больше не стало. Что-то в голове лопнуло, и он перестал помнить себя. Издав звериный рык, он изо всех оставшихся сил бросился на того, кто склонился над ним, – бил бездумно, слепо и яростно, без всякой тактики, лишь бы бить, лишь бы кулак достигал цели, чтобы рассеять химеру, вытрясти дрянь, которая правит этой оболочкой человека. Но, бросаясь на Стрельникова из сидячего положения, он просчитался и попал в захват – сильная рука зажала его шею под мышку. Погодин все же изловчился свалить противника на землю. Бить из такого положения было неудобно, Мирослав успел лишь пару раз всадить кулак в вертлявый корпус и почти сразу ощутил неистовый жар в солнечном сплетении, дыхание перехватило. А потом какая-то сила отдернула его назад, подняла на ноги, и он сообразил, что подручный Стрельникова, сидевший с ним у костра, подоспел на помощь хозяину. Жесткие, сильные, как стальные тиски, руки заломили ему предплечья. Подсечка – и Мирослав, без того обессилевший не столько от внешнего воздействия, сколько от эмоциональных потрясений, рухнул на колени и был придавлен сверху тяжелым корпусом бойца.
– Все, хорош, осади… – Владимир Сергеевич, которого Мирослав неслабо достал кулаком, сидел перед ним на земле, держась за ушибленный бок, и говорил с трудом, пытаясь отдышаться.
Но на борьбу у Мирослава и так больше не было сил. Он сплюнул на землю кровь – похоже, в драке Стрельников ударил его не только под дых, но по касательной в челюсть. Нахлынувшая перед схваткой ярость отупляла, сбивала дыхание больше, чем любой удар. Физическая боль пульсировала в его теле на втором, далеком плане. Явственней всего он ощущал, как полости внутри него заполняет выжигающая все человеческое злость.
– Ну чего ты так переживаешь, Мироша? Из-за собачки расстроился? А у дяди Володи для тебя сюрприз – жива твоя дворняга. Она просто спит, – ласково, как с ребенком, заговорил с ним Стрельников. – Не веришь?
Он поднялся с усилием и неуверенным шагом, кренясь, двинулся к костру. Вернувшись обратно с рюкзаком в руках, он достал из него пистолет. В сумерках Мирославу показалось, что это обычный шестизарядный кольт.
– Понимаю твое замешательство, – даже сейчас не удержался от иронии Владимир Сергеевич. – Смотри.
Он направил дуло в землю и выстрелил. А потом нащупал в том месте, куда ударил заряд, тонкую металлическую трубку с маленьким ярко-желтым воланом на конце.
– Инъекционный дротик со снотворным, – пояснил он, покручивая в пальцах серебристую соломку перед лицом Мирослава. – Видишь, какой дядя Володя предусмотрительный? Я ведь знал, что ты не простишь мне эту псину.
– Но как это все? Зачем?
На мгновенье Погодин понадеялся, что произошедшее накануне было неумелым, жестоким розыгрышем и те, кто принимал в нем участие, сейчас откинут брезент, поднимутся, рассмеются над ним, растерянным и потрясенным. Но надежда угасла, едва обдав его своим согревающим дыханьем. Ничего не изменилось, мертвецы остались неподвижны, из-за палаток не выскочил весельчак-режиссер с видеокамерой. Только голос Стрельникова зазвучал снова, да ветер, казалось, стал свирепее.
– Что – как? Ты, возможно, хочешь спросить, как я провез это добро через границу? – Вслед за ветеринарным пистолетом Стрельников показал ему боевую «Беретту», потом тряхнул рюкзак, и тот отозвался недобрым металлическим лязгом. – А я не провозил, я же не волшебник. Все это я достал в Лхасе, по заранее налаженным каналам. В первый день, когда вы с покойным ныне Роднянским изволили осматривать достопримечательности. А вот вопроса «зачем» я от тебя не ожидал. Ты что, забыл? Наша цель – Олмолунгринг, сынок. Если ты обещаешь вести себя хорошо, то Дима сейчас тебя отпустит. Залижешь раны – и двинем к цели вместе, плечом к плечу.
