– Ой, Таня, ну не рассказывай мне. Может, ты пока просто плохо знаешь своего Колю?
– Света, ну какая же ты стала…
– Не я такая, Танечка, жизнь такая, – ограничилась Света крылатой фразой. А про себя думала, что ни за что не хотела бы жить так, как подруга детства. Мягкотелая, мало приспособленная к действительности, и жених ее, наверняка, такой же раззява, валенок. Кто же в здравом уме из Москвы на периферию возвращается?
– Может, просто это не любовь, раз ты о нем так и он с тобой как козел?
Света отложила надкусанный сырник. Поморщилась. Голова болела немилосердно, а тут еще этот разговор, будто на разных языках.
– Да при чем тут любовь, Таня? Какая, в жопу, любовь. Мы же не в какой-нибудь викторианской Англии и даже не в нашем с тобой Мухосранске… И я не эта, как ее, Элизабет Беннет. Мы в современной, мать ее, Москве. Тут в почете циничная, жестокая охота, а не ужимки благородных девиц. Или ты, или тебя.
Таня ничего не ответила. Сидя на табуретке, спиной к окну, она смотрела на Свету жалостливо, сочувственно, подперев ладонью подбородок. Свете в этом взгляде мерещилась кичливая благость, снисхождение. «Хватит, короче, метать бисер перед свиньями», – занервничала она и поспешила домой.
Конечно, она знала, что Успенский ее не любит. Он вообще казался ей существом хладнокровным, медленным в силу особых биохимических процессов, обусловленных его природой, то и дело норовящим впасть в состояние анабиоза. Она не злилась на его нелюбовь, считая, что он в принципе не способен на это теплое, искрящееся, лавоподобное чувство. Как оно бывает по-настоящему, Света знала благодаря Алеше, ее первой любви. Когда-то он обжигал ее своей юношеской запредельно горячей страстью, размягчая словно воск, из которого вдохновенно лепил большими, крепкими руками нечто совершенное. Ни с одним мужчиной после него Свете не довелось испытать ничего подобного. А про Успенского и говорить нечего. «Ну а что, лучше, как у Таньки с ее этим охранником? Интересно, что сейчас с Лешей? Тоже, наверное, какой-нибудь охранник. А может, и запил по-черному от захолустного безделья. Нет уж, Вадик, извини, но жребий брошен».
Отоспавшись дома, она привела себя в порядок, прихорошилась и поехала к Успенскому. Он обнаружился за кухонным столом с чашкой чая и частично съеденным яблочным штруделем из соседней пекарни. По лицу его Света поняла, что ее внезапное возвращение настигло его врасплох, – Вадим Сигизмундович вытянул тонкую шею, сделал челюстями пару судорожных движений, чуть было не подавившись, привстал немного и застыл в нерешительности.
«Оно и к лучшему, что внезапно», – решила Света. Она попыталась изобразить выражение лица женщины, нечаянно обретшей свое счастье после долгих мытарств, и бросилась Успенскому на грудь. Не теряя времени, увлекла его в спальню, на ходу приникая к нему жарким телом, не давая опомниться. Дальше происходила возня, которая вызывала у Светы сочувствие в большей степени, чем вожделение. Наконец дело дошло до привычных движений, которые она совершала под ним с тем же настроем, как на занятиях аэробикой, и думала про своего Алексея. И зачем только ее угораздило вспомнить о нем сегодня?
