Через двадцать минут уверенного походного шага по шоссе, которое большую часть времени было пустым (лишь изредка на черной ленте асфальта можно было увидеть машины, велосипедистов или кого-то из местных на скутере), по правой стороне обочины действительно обозначились песчаные барханы. Зрелище впечатляло – бескрайние насыпи песка на фоне беленных снегом горных пиков. Дюны были испещрены большими глубокими кратерами, почти правильной круглой формы, от чего создавалось впечатление, что эта территорию относится не к земным просторам, а является частью другой, неизведанной планеты, мистическим образом проявившейся в этом месте.
– Ничего себе! – выдохнул Погодин, пытаясь объять взглядом всю картину.
Но выхватить из открывшегося пейзажа единый кадр, на котором он мог бы сфокусироваться и залюбоваться недвижимо, затаив дыхание, не удавалось. Взгляд скользил по песочной ряби, манящей гипнотическим рифленым узором вдаль, ощупывал заостренные бордюры кратеров, сравнивал контрасты света и тени, уходил по извилистым линиям охристого рельефа к сине-зеленой Брахмапутре, отражающей небо, а за ней увлекался многослойной перспективой горного плато. Дальше, словно для того, чтобы отдохнуть от пестрящего многообразия линий, цветов, сочетаний, устремлялся в небо – однородно-синее, бесконечно глубокое. «Боже, как хорошо», – подумал Мирослав, вдыхая полной грудью и ощущая, как в нем снова распускает ветви удивительное чувство единения со всем вокруг. Он постоял какое-то время, свыкаясь с обступившей его отовсюду красотой. Потом снял ветровку, оставшись в футболке, достал из рюкзака кепку и пошел за Роднянским, который неспешно спускался по песку к реке.
Профессор шел задумчиво и понуро, иногда поддевая длинной палкой песок и всматриваясь в получившиеся выемки. Со спины его зажатая фигура не выдавала того воодушевления, свободного полета внезапных эмоций, которые сейчас обуревали Погодина. Что-то явно тяготило Роднянского, мешая расправить плечи. Мирослав, ощущавший себя особенно легким и счастливым среди тибетских дюн, очень тонко улавливал на контрасте от профессора другую, тревожную вибрацию. Он решил, что хватит ходить вокруг да около, задавая общие вопросы о причинах его плохого настроения. В конце концов, в чем именно следовало искать эти причины, за последние дни для него стало очевидно, он решил спросить напрямик.
– Анатолий Степанович, может, хоть вы мне объясните, наконец, что происходит между вами и Стрельниковым? – тихо спросил он, догнав профессора и подстраиваясь под его медленный шаг.
Роднянский едва заметно вздрогнул, будто начисто забыл о существовании Мирослава и никак не ожидал, что тот его потревожит.
– А вы разве не знаете? Я так понял, что вы с ним состоите в довольно близких отношениях, – сухо ответил он, не поворачивая головы.
– Ну, видимо, не настолько, чтобы посвящать меня во все секреты.
Роднянский посмотрел на него испытывающим взглядом. Погодин видел, как теплится сомнение в его поблекших от времени светлых глазах. В этот момент он почти не задействовал мимику, на его лице не шевельнулась ни одна мышца. Годы сокрыли под изборожденной морщинами, изношенной кожей, будто под маской, лицо того Анатолия Роднянского, которого Мирослав разглядывал когда-то на черно-белых фото в монографиях. Особенно ярко ему запомнился снимок, на котором молодой еще доктор наук стоял на вершине холма, кажется, где-то в Ладакхе, победоносно поставив ногу на остроконечную каменную глыбу. Фотограф, судя по ракурсу, находился ниже, поэтому высокий, статный ученный смотрелся в кадре монументально. Его тело было устремленно ввысь, словно он готовился заглянуть за тюлевый навес облаков, чтобы поздороваться с кем-то, кто таится за этим пологом. Кадр был выстроен так, что ближе всего к объективу находилась нога, обутая в черную берцу, дальше – походные брюки, по старомодной манере подчеркивающие высокую талию на атлетическом теле, потом – серая рубаха, расстегнутая на три верхних пуговицы, с бесхитростно притороченным нагрудным карманом – советский крой. Ее ворот открывал выемки ключиц и крепкую шею. Подбородок, из тех, что называют «волевым», приподнят так, как это бывает у молодых, честолюбивых и довольных собой в моменте людей или так, как если стремишься поглубже вдохнуть вольного ветра, который чем выше – тем свежее. Открытый высокий лоб, правильный нос, прямая линия бровей и глаза, которые на той, черно-белой, фотографии казались серыми. Но сейчас, когда постаревший на много лет Роднянский смотрел на Мирослава испытывающим взглядом, в радужке его глаз, будто вылинявшей, как старая вещь, угадывалась синева.
