Монографии Роднянского о путешествиях по Средней Азии, на страницах которых ученый между строк пытался найти ответы на вопросы, которыми не мог, не имел права задаваться советский гражданин, впервые оказались в руках Мирослава, когда ему было около тринадцати лет. Нельзя было сказать, что человек на выразительном фото тогда стал для него кумиром. Но и отрицать того, что и снимок, и то, о чем писал доктор наук, вызвали в нем некий трепет, Погодин не стал бы. В своих текстах, которые Роднянский выдавал за исследование истории, быта и нравов азиатов, он чудесным образом умудрялся рефреном проводить крамольную для «Страны Советов» религиозно-философскую линию, рассказывая о неразрывной связи этих народов с культами предков – странными, волнующими, местами пугающими. Он хитро обводил вокруг пальца советских цензоров, чтобы подарить своим работам право на жизнь. Например, рассказывая историю какого-нибудь города или храма, построенного много веков назад, он местами внедрял в текст штампованные агитационные фразы из тех, что так любили пролетарии, например: «Древний город, выстроенный из грубых каменных глыб по указу короля, выглядел естественным образованием в горной породе и казался сказочным. Сложно даже представить, что когда-то его вручную возводили простые крестьяне каторжным трудом». Однако такие реверансы в сторону советской власти любым мыслящим человеком ощущались как уродливые наросты на гладком полотне повествования, а потому – лишь подчеркивали то главное, о чем писал исследователь. А писал он по большей части о том, что человек не может существовать в отрыве от истории предков, о том, что верования, ритуалы, подспудное ощущение высших сил – есть часть человеческой природы, передающаяся на генном уровне из поколения в поколение. И если искусственно лишить человека памяти об этом наследии, оторвать от мест, намоленных пращурами, он будет чувствовать себя сиротливо и неприкаянно, будто в амнезии, делающей его не вполне собой. По мнению молодого Роднянского, особенно зыбкой граница времен казалось именно в Азии, где люди по-прежнему поклонялись все тем же загадочным демонам и целому сомну своенравных богов.
Когда в разговоре о Кайласе профессор упомянул карту Шамбалы, которую по памяти восстанавливал бонский лама, основываясь на древнем утерянном свитке, Мирослав вспомнил, что действительно читал об этом в его книге тогда, много лет назад. Больше того, он вдруг понял, что именно из текстов Роднянского узнал слова «Шамбала» и «Олмолунгринг». Теперь Анатолий Роднянский шел с ним плечом к плечу на поиски следов самой загадочной и волнующей из азиатских легенд. Он уже мало походил на молодого, дерзкого исследователя, запечатленного на том фото, где выглядел победителем, идеальным воплощением укротителя стихий. Погодину даже вспомнилось, что, когда он впервые увидел то фото, в его голове ассоциацией заиграла песня из фильма «Приключения Электроника»: «Но ты – человек, ты и сильный, и смелый, своими руками судьбу свою делай. Иди против ветра, на месте не стой, пойми, не бывает дороги простой». Он улыбнулся теплому воспоминанию, неожиданно воскрешенному непредсказуемой памятью. А Роднянский тем временем продолжал искать что-то в его глазах и, кажется, нашел, потому что заговорил, старательно подбирая слова для ответа на его вопрос:
– Мы с Владимиром Сергеевичем не сразу поняли, что мы слишком разные люди. Поэтому отношения наши запутались и, в конечном счете, зашли в тупик. В свое время он обратился ко мне с вопросами о Шамбале, о той самой карте, которую мы обсуждали недавно, об откровениях лам, которые мне когда-то довелось услышать. Я, видимо, настолько поглупел с годами, что принял его за нормального человека, увлеченного Азией, и разоткровенничался.
– А он оказался ненормальным?
– Он оказался не человеком, – попробовал отшутиться профессор. Но эта слабая попытка не поставила точку в разговоре.
– И что с ним не так, по-вашему? – настаивал Погодин.
– Вот видите, Мирослав, вы делаете оговорку «по-вашему», а значит, не готовы к моим откровениям относительно вашего дядюшки.
– Стрельников мне не кровный родственник, просто я знаю его с самого детства. Он и мой отец долгое время были очень близкими друзьями, что называется, не разлей вода. Я рос у него на коленях. Сейчас они уже не так близки, но все равно дружба осталась и наше с ним общение развивается по алгоритму относительно близких людей. Поэтому я тогда и назвал его дядей, чтобы не вдаваться в эти долгие разъяснения.
Он достал из рюкзака спальный мешок и бросил его на песок, который был холодным и не до конца просохшим после дождя, предлагая Роднянскому сесть. Пристроившись на черной полоске ткани, близко к реке, они оба уставились на зеркальные воды, отражающие синеву, и редкие мазки облаков.
– Кровные вы родственники или нет в данном случае не так уж важно. Важно, что вы близкие люди. И я полагаю, что вы в этой экспедиции человек не случайный, – спокойно сказал профессор, примостившись поудобнее.
