– Здесь, Анатолий Степанович, вы ошибаетесь. Я вошел в состав группы по чистой случайности. Стрельников обмолвился при мне о поездке, и я сам вызвался присоединиться.
– Боюсь, что это вы ошибаетесь. Если вы так думаете, значит, знаете его не настолько хорошо, как мне казалось. Стрельников ничего не делает случайно. Больше того, если вы и правда думаете так и не знаете истинных мотивов этой поездки, то вам лучше уехать отсюда прямо сейчас.
– Почему? – Мирослав не удержался и хмыкнул, так, будто услышал нечто абсурдное.
Роднянский посмотрел на него внимательно, и Погодин запоздало понял, что смешок был опрометчивым. Он явно не поспособствует тому, чтобы расположить профессора к откровенности.
– Я сказал вам то, что считал нужным, – сухо отчеканил Роднянский. – Уезжайте, Мирослав. Уезжайте прямо сейчас и не пытайтесь выяснить подробностей. Иначе вы всё только ускорите.
– Да что ускорю-то, профессор? Честное слово, вы заинтриговали меня уже до невозможности. Говорите прямо, хватит намеков и аллегорий. Что происходит? Или вы всерьез полагаете, что Стрельников найдет Шамбалу, распахнет ее врата и ускорит наступление великой битвы добра и зла, приход апокалипсиса?
Роднянский склонил голову и вдруг затрясся мелкой дрожью. Погодин не сразу сообразил, что случилось. Профессор уткнулся лбом в согнутые колени, приняв позу сидящего эмбриона. В таком положении тело его стало казаться маленьким и уязвимым. Сквозь тонкую ткань одежды вдоль хребта проступили контуры позвонков, ветер трепал вдоль шеи седые пряди. В районе ребер были заметны судорожные спазмы.
– Анатолий Степанович, – Погодин положил руку ему на спину и ощутил, как все клокочет у него внутри, – что с вами?
Тут профессор откинул голову, и стало понятно, что его сотрясает беззвучный истеричный смех, похожий на рыдания.
– А нет никакой Шамбалы, – давясь смехом, сказал Роднянский. – Нет! – он пытался говорить, но эмоции душили его. – Это все иллюзия, большой обман. На земле реальны только люди и их больные головы, а все остальное иллюзия. Иллюзия…
Он откинулся на спину, уткнувшись затылком в зыбучую почву.
– Шамбалы нет… – повторил он, в его плачущем смехе чувствовалась полынная горечь.
– Анатолий Степанович, – Мирослав вскочил, взял профессора за плечи, которые ощущались в руках чем-то хрупким, осторожно тряхнул его, пытаясь привести в чувство. – Успокойтесь, слышите! Успокойтесь!
Но профессор не спешил приходить в себя, Мирослав не на шутку испугался, что старика сейчас хватит удар. Он достал из рюкзака бутылку воды и хорошенько обдал лицо Роднянского. Тот всхлипнул и затих. Потом выудил из кармана пузырек с таблетками, проглотил пару пилюль.
– Извините меня, это нервы, – заговорил профессор уже спокойно время спустя. – К старости, знаете ли, все изнашивается и истончается. И тело, и ум, а в моем случае еще дух и воля. Эмоциональные перегрузки. В молодости мне казалось, что мне все по плечу, моя нервная система способна как жернова перемолоть любой вызов, но я переоценил себя. С годами жернова затупились и стали выдавать такие вот фокусы. Я, наверное, и вас заставил понервничать, напугал?
– Есть немного. Вы, главное, не волнуйтесь. Если наш разговор вам настолько неприятен, я не стану вас больше мучить. Сам во всем разберусь по ходу. Просто знайте, что если вам нужна будет поддержка, вы можете на меня рассчитывать. Я знаю, что Стрельников может жестко прессовать людей. Он умеет давить на психику, не говоря при этом ни слова. Сложно испытывать это в одиночку. Просто знайте, что вы не один, я всегда готов вмешаться.
Роднянский молча кивнул. Потом заговорил снова.
– Вам, наверное, было странно услышать, что Анатолий Роднянский не верит в Шамбалу?
– Если честно, то да, – улыбнулся Погодин. – От вас не ожидал.
– Понимаю. Казалось бы, я всю свою жизнь посвятил изучению легенд и мифов, как легавая шел по их следам, не жалея себя в этом пути, чтобы хоть дух почувствовать, еле слышное дыхание этих древних поверий. А теперь, на закате жизни, я вдруг говорю, что больше не верю в них. И, главное, где я это говорю, – в Тибете! Сказали бы мне молодому, что так может случиться, я бы рассмеялся в лицо, – он сделал паузу, осмысливая то, что только что сам сказал. – Когда я был в вашем возрасте, я верил. Действительно верил. Мне казалось, что человек – мелкая сошка на этой Земле. Он ничего не решает и не меняет, лишь следует чьей-то высшей воле. Я грезил о том, чтобы выяснить, кто стоит за этим промыслом. Но жизнь, даже когда она кажется познанной и до конца понятной, все равно найдет возможность вытащить козырь из рукава и спутать все карты. Лишь на старости лет я осознал, как сильно заблуждался. Источник силы я искал не там.
Мирославу казалось, что профессор говорит не с ним – сам с собой. Очень уж отрешенно выглядел рассказчик.
