Из глаз Риты заструились слезы, но она не замечала их: просто смотрела на дочь – усталым, загнанным взглядом, уже без злобы и ехидства.
– Я обещала тебе пуанты со стразами, помнишь? – еще тише сказала Рита. – Я их купила за несколько дней до…
Все это время она пыталась быть прежней, храбрилась, делала вид, что происходящее ее не заботит и судьба в очередной раз выкинет выигрышную комбинацию. И вот она сломалась. Эта сильная, холодная женщина зачем-то позволила себе окунуться в воспоминания, открыть ту часть своей темной души, где, оказывается, еще жили любовь и надежда, сострадание и покорность. Значит, она поняла, что все кончено. Осознав это, Ника почувствовала горечь.
– Я хотела, чтобы ты была моей. Моя плоть и кровь, так похожа внешне… – Рита шмыгнула носом и промокнула пальцами глаза. – Когда родилась та, первая девочка, я сразу поняла, что она чужая, но ты с самого детства была иной. Когда ты впервые посмотрела на меня, я подумала: вот же она, моя дочь, и вместе нам под силу горы свернуть. Но я совершила одну ошибку – самую страшную ошибку, за которую не могу себя простить. Уже тогда ты была Стамерфильд, а я не поняла. Это для них ты спасение, а для меня – наказание. Я смотрела на тебя, словно в зеркало, и снова видела то, что мне обещали, но так и не дали. Вот и все.
Волна самых странных и необъяснимых чувств захлестнула Нику. Она до последнего сомневалась, но услышанное заставило ее принять решение. Ника подошла к матери, опустилась на колени с протянутой рукой и разжала ладонь, открывая взору две коричневые капсулы. Рита смотрела на нее в упор, и в какой-то момент ее губы тронула легкая улыбка:
– Больно не будет?
– Больше никогда.
Рита взяла таблетки и не задумываясь вложила в рот. Она была так близко, и Ника снова ощутила ее запах – сирень и что-то еще, родное, теплое и безопасное, – и поспешила подняться.
– Посидишь со мной? – спросила Рита.
С большим усилием Ника заставила себя посмотреть на мать и покачала головой. Рита наградила ее благодарной улыбкой и закрыла глаза.
– Задай им, малышка, – прошептала она напоследок.
В тот год в пансионе, на пасхальных каникулах, когда слежка за Адой привела ее к дому матери, все должно было закончиться. Ника решила, что надежды больше нет и Рита для нее теперь мертва. Но, увидев мать снова, прожив с ней полгода в одних стенах, она вновь и вновь цеплялась за призрачные нити, сама о том не подозревая. Неважно, что сделал человек и насколько низко пал в глазах другого. Неважно, сколько боли причинил. Пока он жив – жива и надежда на него. Ника не понимала, но в подсознании волей-неволей возвращалась в детство, открытое Джей Фо, и раз за разом взбегала по ступеням в розовом платье, напевая праздничную песню для матери. Она помнила ее безупречно красивой, гордой, с яркими синими глазами и неповторимым победным светом, излучаемым каждой клеточкой ее грациозного тела. И она бежала по ступенькам вверх – снова и снова, – но больше не стремилась открывать ту дверь.
Завтра все узнают о смерти Риты Харт-Вуд и о том, что ее последним посетителем была дочь, которую она хотела отравить. Они свяжут эти два события и начнут судить. Но сейчас над садом Стамерфильдов царила темная, беззвездная ночь, и Ника брела по пустынным тропинкам в замок, пока ноги сами собой не привели ее в кабинет отца.
Николас сидел на диване и цедил алкоголь. Они обменялись молчаливым приветствием. Ника наполнила бокал из первой подвернувшейся под руку бутылки и в несколько глотков опустошила его. Волна тех странных чувств, обуревавших ее в камере смертников, вырвалась наружу, и Ника прильнула к отцу. Ни секунды не колеблясь, Николас крепко обнял ее, и они заплакали. Он все понял, она знала это, но молчал, и в силе его объятий Ника чувствовала благодарность.
Теперь все, Рита.
Прихватив недопитую бутылку виски из кабинета отца, Ника под утро направилась в спальню. Голова работала ясно, но была бесполезной – пустой, без единой мысли. Завтра наступит новый день, завтра она все решит, подведет черту (или что там делают обычные люди) и начнет заново. Простит тех, кого можно простить, и, может быть, даже простит себя.
Оказавшись в зеленом коридоре, Ника на мгновение замерла, неосознанно затаив дыхание: у ее двери, на полу, сидел Илан Домор. Он дремал, привалившись к стене, меж бровей залегла глубокая складка. Казалось, со дня Снежного бала прошла целая вечность, и Ника не сразу сообразила, что минуло всего ничего и сейчас январь, а значит, нечего удивляться, что Домор еще на службе.
Ника села рядом с ним и, отпив из бутылки, закрутила крышку, прижала ее к себе и положила голову на плечо воина. Глаза закрылись сами собой, но сон не шел. Она слушала его мерное дыхание и снова погружалась в спокойствие, которое всякий раз дарила его компания.
Почувствовала, как Домор пошевелился, но глаза открывать не хотелось. Просила мысленно: «Еще чуть-чуть». И он ее услышал – понял так, как всегда понимал. Домор повернул голову и прижал подбородок к ее макушке.
