Обычно лужа собиралась за несколько дней, но не сегодня — над островом дожди лили уже пол декады, и половина камеры была залита водой.
Виртас Секстус ар Тидес, прикованный через кольцо блокиратора, полулежал на единственном сухом участке — куда ещё не добралась влага, так далеко — насколько позволяла цепь.
— Грядет шторм, Светлейший, — осторожно напомнил юнец в форме ученика. — Камера… будет затоплена полностью к утру.
Старик пригладил седую длинную бороду — кольца сверкнули в свете факелов, которые чадили, и рвались по сторонам, когда порывы ветра сверху, через туннели вентиляции добирались вниз, принося запах соленых морских брызг, ледяного дождя и грозы.
— Ты — слышал, — старик не спрашивал — старик утверждал, обращаясь к пленнику. — Это твоя последняя ночь под этим небом, Секстус, и видит Пресветлая, я давал тебе не один шанс…
Заключенный молчал и даже не шевельнулся.
Юнец, сопровождавший старика, поежился — ледяная вода прибывала, капель с потолка стала чаще, и отчетливо напоминала барабанную дробь, кончик длинной растрепанной косы Виртаса уже плавал в луже. Волосы пленника такие грязные, что даже сияющая серебром прядь стала почти черной.
А насекомые? Юнец снова поежился — после нижних уровней ему постоянно хотелось чесаться, казалось, кто-то ползает в волосах и шевелится под одеждой. Он был совсем не уверен, что артефакты против паразитов вообще кто-то ставил в этом месте.
— Мальчишка, — старик огорченно качнул головой. — Без единого родового дара… тебе дали шанс — выучиться на целителя, стать мастером… столько ресурсов потрачено зря…
— Ю-ю-ю… Ю-ю-ю…
Юнец прислушался — пленник действительно мычал, говорить он уже не мог — одно и то же, что и всегда — «малышка Ю» и «малышка Рели». Можно подумать малышки есть только у темных!
Пленник путал времена, имена, но никогда не путал одного — то, чего нельзя говорить. Блокиратор сам по себе высасывал силы — а тут вся камера по периметру отделана этим «небесным камнем», который поглощал и блокировал любые проявления силы, высасывал, как губка. Но в отличие от имперской Цитадели их анклав не нуждался в том, чтобы перенаправлять силу, заряжая кристаллы — слишком редко кто-то успевал прожить достаточно долго, чтобы зарядить хотя бы один кристалл на треть, если попадал на этот уровень.
— Загубить такой проект… — снова отрешенно, как будто сам себе покачал головой старик, — Светлая в истинном роду темных…
Юнец покосился на Наставника, но не произнес ни слова, наученный горьким опытом. Загубленным проект считать рано — артефакты работали и исправно качали силу, девчонка носила браслеты, и так ли важно, что проснулся темный источник?
Он сам — лично, считал «наручи» почти венцом творения эпохи, величие которой им никогда не постичь — не то, что повторить. Прорывы Грани, битвы за свободные земли, возможность продемонстрировать всё, на что способен… а что сейчас?
Единственное, что смогли вытащить под пытками — это то, что «девчонка видит весь гобелен», «предки откликаются на её зов» и… браслеты Светлых работают на… темной. Этого не было в расчетах — и именно это делало эксперимент интереснее.
— В какой момент ты решил предать нас, мальчик, и выбрать темных? Стоило ли это того? — старик разговаривал сам с собой, как и много раз до этого — пленник не слышал и не отвечал. «Я не учил — не учил этому — не учил» — из раза в раз, как заведенный повторял раньше заключенный. — Что ты передал темным отщепенцам? Чему научил? Какие тайны открыл?
Вода все прибывала — залив весь пол камеры, запах моря смешивался с запахами моря и дождя, пахло — свободой. И для пленника в том числе. Он не переживет зарю, а за Гранью — каждый обретает свободу.
Каждые десять мгновений пол камеры опускается на палец вниз. Каждые десять мгновений приближают пленника к окончательной свободе.
— … перед тобой стояли простые задачи… пятнадцать зим… почти шестнадцать потрачено впустую… такой проект, такой генетический материал… сколько всего было сделано, чтобы войти в доверие к Юстинию Блау… столько зим исследований потрачено впустую… но ещё не всё потеряно, пока на ней браслеты…
Юнец вздохнул и незаметно пошевелил пальцами в сапогах — сырость просачивалась внутрь.
него всё было очевидно — особо приближенный ученик Секстус с самого начала был неблагонадежен, слишком близко сошелся с темными, забыв о том, кто он. С девчонкой Блау было сложнее — она не просматривалась, сколько бы они не бросали камни, чтобы увидеть линии вероятностей, сколько бы ни заклинали кровью — никак, нигде. «Как будто этой юной Светлой не должно существовать в этом мире… что такого в этих Блау, что они даже камни заставляют менять путь» — говорил Наставник. Линии всех прочих — они видели, и узлы судьбы и плетения, и связки, но только не ту, которая сейчас носила браслеты Арритидесов.
