***
Фифа этим утром была особенно несносна — ярилась, закусывая удила, вскидывала копыта и подбрасывала круп вверх, пытаясь сбросить ненавистный груз сверху.
— Даже собственная лошадь тебя не любит, — зевнула сбоку Фейу, широко и громко, пользуясь тем, что нижняя половина лица закрыта плотным кади.
Сегодня мы на прогулке были вдвоем — Тир первый раз заменил выезд на полноценную утреннюю тренировку, а Фей-Фей просто не смогла проснуться, опять почти полночи проведя в лаборатории. Вчера мне пришлось очень долго ждать, чтобы выбраться к Дану.
Ветер, ещё прохладный с ночи, дул прямо в лицо. Я щурилась, но смотрела, как светило всплывает над городом, заливает алым песчаные холмы на горизонте, облизывает розовым белые камни мостовой, дома, арки, увитые цветущим плющом, и, лениво разливая вокруг дрожащее марево знойного воздуха, властно восходит на небо.
За эту декаду я привыкла встречать солнце.
Наслаждаться тишиной пустынных, после бурной ночи, халибадских улиц. Смотреть, замерев, чувствуя, как пульс бьется в горле и отсчитывать… раз, два, три… пока острая тень от шпилей Ратуши не ляжет длинной пологой полосой, перегораживая нам путь.
На Севере не бывает таких рассветов.
Кони всхрапывали, Марша стояла со мной почти плечом к плечу, и смотрела в ту же сторону. Фейу, которая зевала, язвила, ругалась на ранние подъемы, на необходимость выгуливать лошадей, на несколько мгновений замирала, завороженная, как будто пойманная в плен большим алым диском, который отражался пламенем пожара в темных зрачках.
Огненная и упрямая Фейу никогда не признает этого вслух, но… она не пропустила ни одного утра здесь.
— Возвращаемся? — Марша с надеждой бросила взгляд на шпили Ратуши и — назад — на дремавших в седлах дуэний и зевающую охрану. — Хватит на сегодня?
Я кивнула, трогая поводья.
— Хорошо быть солнцем, правда, Фейу?
— Что? — маршина кобыла всхрапнула, когда наездница чересчур резко натянула удила.
— Хорошо-быть-солнцем, — повторила я по слогам. — Путь предопределен и ясен, небосклон всегда чист, и ничто не может помешать движению светила. И все любят солнце…
— Ты не выспалась, Блау? Или перечитала на ночь философских трактатов? — Фейу протяжно зевнула.
— … а разве это не самая простая работа на свете? Просто — быть.
***
Колчан стрел доставили прямо в комнату — Нарочный отказался отдавать слугам, выполняя указание вручить лично в руки. Я проверила печать брата, обвела пальцами герб Блау на тисненой коже, пересчитала, изучила наконечники и оперение, взвесив в руке, и, прежде, чем упаковать обратно, перепроверила ещё раз, в том числе плетениями.
Я вытащила стрелы ещё раз, изучила каждую и сложила обратно.
— Доставить вниз.
— Госпожа, все уже ожидают в гостиной, просили сообщить…
— Уже. Иду, — я подпрыгнула перед зеркалом, проверяя, как сидит форма, и, помедлив, всё-таки достала из шкатулки брошь, которую ночью вернул мне Дан.
Круглое солнце на лацкане было слишком похоже на знак дознавателей, особенно если смотреть издалека. Я сняла и перестегнула на отворот внутрь, так, чтобы артефакт было не видно.
Зачем Иссихар взял у меня вместе с кольцом Данов «Последнюю надежду», я так и не поняла. Точнее, он не сказал правды.
«Проверка на сторонние воздействия, чтобы ничего не угрожало безопасности невесты» — объяснение звучит просто смешно, видит Великий. С этой точки зрения, у меня полная шкатулка артефактов, которые следует проверить.
Я погладила брошь пальцами. «Носить всегда. Везде. Пока не покинешь Юг. Возможно, когда-нибудь это спасет жизнь. На Юге ещё есть те, кто помнит и отдает долги» — сказал Иссихар.
