Представителей «молодой литературы» просили помогать воспитывать подрастающее поколение. А вот как их самих воспитывали? Каковы были литературные нравы в годы молодости тех, кому сейчас под сорок, и в годы ранней юности тех, кому сейчас под тридцать? Что говорилось вокруг них? Что они слышали?
А слышали они о том, как богато живут писатели. Не все, конечно, а те, кто занимает ответственные посты: члены секретариата СП, директора издательств, главные редакторы журналов. «Писатель без власти — никто!» Эти слова я услыхала из уст жены одного из секретарей СП, а заодно и главного редактора толстого журнала. В те годы — более двадцати лет назад — эти слова меня рассмешили. Скоро я поняла: смеяться было рано.
Этот главный редактор в подведомственном ему журнале печатал свой многостраничный роман — вторая половина 60-х годов. Однажды, зайдя в редакцию этого журнала, я услыхала рыдания. Раньше мне не приходилось слышать, чтобы в рабочее время, на рабочем месте так отчаянно рыдали, а главное, все вокруг спокойны, на помощь никто не кидается, смех, разговоры, машинки стучат. Спрашиваю: что это?
— А-а, — отвечают, — это наша сотрудница. Рукопись Главного читает и правит. Работа тяжелая, требует уединения, ей и выделили уголок под лестницей.
— Но почему?
— А у нас редакторша первоклассная, Главный ее ценит, боится, как бы в другой журнал не переманили, вот и избавил ее от предварительной работы. Эту бедняжку засадили вычитывать и ошибки исправлять. Целые абзацы приходится переписывать! Еще хорошо, если поймешь, что автор сказать хотел, а бывает, и понять-то невозможно! Видно, опять на такой абзац наткнулась, нервы и не выдержали. Вторую неделю под лестницей сидит.
Рыдания смолкли. Значит, страдалица какой-то выход нашла и успокоилась. Я представила себе маленький стол, втиснутый в уединенный уголок под лестницей, и эту мученицу, склонившуюся над рукописью, над исчерканной, над залитой слезами рукописью…
Начало восьмидесятых. Сидя в поликлинике (очередь к врачу), я услыхала, как одна писательская жена хвастается другой писательской жене:
— Мой-то! Четырехтомник себе в Гослите выбил!
А другая фальшивым голосом сказала, что очень рада и поздравляет. И я подумала, что худо придется сегодня мужу этой другой. Много чего он услышит, вроде: «Сидишь как пень! Под лежачий камень… Некоторые вот умеют… А чем он лучше тебя? Да позвони ты такому-то, он же тебе обещал!»
Кое-что, значит, я слышала своими ушами. И все же с трудом верила слухам, ходившим о тех, кто занимает посты, — о «наиболее именитых» и «очень именитых».
Говорили… Что один из них, например, свои многотомные романы печатает: а) в толстых журналах, б) отдельными изданиями, в) в «Роман-газете», г) в томах «Избранного» и д) в собраниях сочинений. Все это переиздается в национальных республиках на двух языках: на родном и на русском. Тиражи — многомиллионные. Издается трехтомник «Избранного» и жены именитого миллионщика. Включились и дочки. Старшая переводит с языков народов СССР (толстые журналы, отдельные издания, «Роман-газета»), младшая… Младшая, кажется, тоже что-то пишет…
А вот что говорили еще об одном… Пока он не стал «очень именитым», держал себя скромно, писал иногда в газеты статейки… Но вот он занял пост директора издательства и сразу ринулся в художественную литературу. Роман написал. Повести. Рассказы. Все это объединил в один сборник. Сборник будто бы несколько раз выпустили все существующие в Москве издательства, а вскоре включились и издательства периферийные. И будто только в одной Москве тираж сборника превышает миллион экземпляров! Я отказывалась этому верить. Быть не может! Да каким же образом?
Мне отвечали:
— Очень простым. Например: в одном московском издательстве работает его сноха или невестка, черт, я вечно в этом путаюсь. Короче: жена сына. Значит, наш директор издает у себя книги начальника этой снохи, а начальник пробивает у себя произведения директора…
— А сноха-то при чем?
— Через нее связь установили. Тем временем деверь сына директора…
— У мужчин, кажется, не девери, а шурины. Впрочем, я сама в этом нетверда…
— Неважно! Какой-то, в общем, родственник, так вот он… А что касается периферии, то наш издает ихних директоров, а они — нашего… Теперь, значит, свояченица редактора толстого журнала…
Голова шла кругом от этого хоровода родственников и свойственников. Я долго не верила. Но наша печать постепенно приучала меня верить в эту поразительную пробивную силу «очень именитых». Я имею в виду статьи, посвященные их творчеству.
Вот, например, едва успела выйти книга одного из них, как толстый журнал посвятил отклику на это произведение 14 страниц: две колонки, шрифт мелкий. Много интересного узнаем мы об этом писателе…
Его «основная характеристическая черта» — «нераздельность художника и мыслителя…» В его произведениях «поэзия чудным образом произрастает из самой жизни, наполняясь глубоким философско-психологическим содержанием, трепетным человеческим чувством и беспокойно ищущей мыслью».