Ведь там о чем? Человеку нетрезвому, забредшему на кладбище, мерещатся споры, разговоры, переругивания мертвецов. Один спрашивает: «…Каким это образом мы здесь говорим? Ведь мы умерли, а между тем говорим…» Другой объясняет: «Тело здесь еще раз как будто оживает, остатки жизни сосредоточиваются, но только в сознании… жизнь как бы по инерции… продолжается еще месяца два или три… иногда даже полгода… Есть, например, здесь один такой, который почти совсем разложился, но раз недель в шесть он все еще вдруг пробормочет одно словцо… «Бобок, бобок»… Один из покойников, Клиневич, делает вывод: «Главное, два или три месяца жизни и в конце концов — бобок. Я предлагаю всем провести эти два месяца как можно приятнее… Господа! я предлагаю ничего не стыдиться! — Ах, давайте, давайте ничего не стыдиться! — с восторгом воскликнула Авдотья Игнатьевна… — Мы все будем вслух рассказывать наши истории и уж ничего не стыдиться… Проживем эти два месяца в самой бесстыдной правде! Заголимся и обнажимся! — Обнажимся, обнажимся! — закричали во все голоса. — Я ужасно, ужасно хочу обнажиться! — взвизгивала Авдотья Игнатьевна… — Хи-хи-хи! — хихикала Катишь».
Это «Бобок»… И в том же «Дневнике писателя» (за какой год? Завтра, завтра узнаю!) — о «сдирании кож». Строчки, издавна врезавшиеся мне в память: «…Но если б чуть-чуть «доказал» кто-нибудь из людей «компетентных», что содрать иногда с одной спины кожу выйдет даже и для общего дела полезно, и что если оно и отвратительно, то все же «цель оправдывает средства», — если б заговорил кто-нибудь в этом смысле, компетентным слогом и при компетентных обстоятельствах, то, поверьте, тотчас же явились бы исполнители, да еще из самых веселых».
Там же, ниже: «…Явись чуть-чуть лишь новая мода, и тотчас же побежали бы все нагишом, да еще с удовольствием».
Все знал, все предвидел «омский каторжанин» Федор Михайлович Достоевский, включая сюда и «полезное для общего дела» взрывание на воздух сотен неповинных людей, включая и моду на всеобщее раздевание. Если в конце концов кроме «бобка» впереди ничего не предстоит, то заголимся и обнажимся. Мертвецы возликовали и стали состязаться в бесстыдстве: чьи мерзостные признания будут еще померзостнее других? Вот интересно: вспомнил ли о «Бобке» Мориак, когда написал: «Дорога мертвецов…»?
«Блондиночка, — шептала я в ту ночь, косясь на больничную тумбочку, где лежал этот бестселлер с портретом смеющегося автора, — воспитанна, образованна, а ведь монстр, монстр! Да еще из самых веселых! Пускай кож со спин она самолично не сдирает, но, несомненно, к этому готовит, ибо развращает, растлевает незрелые души… Итак, состязаясь с прочими мертвецами, она уже оргии лесбиянок описывает! Ну а дальше куда? А дальше ей только и останется бормотать: «Бобок, бобок, бобок…»