В статье помянут Флобер, советовавший пристальнее вглядываться в его произведения. Нам же советуют столь же пристально вглядеться в творчество рецензируемого писателя. «Однако недостаточно лишь пристально вглядеться, надобно, по словам великого Гоголя, много «глубины душевной, дабы озарить картину», взятую из жизни, и «возвести ее в перл создания».
От кого же, боже мой, требуется душевная глубина? Не от нас же, читателей! Ведь мы ничего не озаряем и в перл создания не возводим. Нам бы только суметь пристально вглядеться, а возводить в перл — дело не наше. Автор статьи неясно выразил тут свою мысль. Но сам-то он вгляделся и взволнован: «Уже с первых строк покоряет, властно захватывает… пиршество красок и звуков, блистание природы, ликование жизни»… «Искусство высокого класса…»
Внезапно на сцене появляется древнегреческая трагедия. «Она… и сегодня потрясает нас… Проходит время, является новый художник и творит иную трагическую ситуацию».
Следует обширная цитата из рецензируемой книги. Но внезапно автор статьи прерывает себя. «Опускаю два абзаца — не могу, сердце болит… Продолжаю следующий…»
Боль, пронзившая сердце критика, говорит о том, что наш современный писатель не хуже древних греков умеет ранить души трагедией.
Еще обширная цитата: приводится описание печального события — похорон. «Согласитесь, — с дружеской доверительностью обращается к читателю автор статьи, — во всем этом есть нечто от «Реквиема» Моцарта, с его мужественной скорбью…»
Прямое отношение к нашему писателю имеет и Шиллер, сказавший, что «истинное искусство только то, которое доставляет высшее наслаждение». А также Гораций: этот советовал примешивать «к своей мудрости немного безумия».
Легко догадаться, что писатель, о ком идет речь, и высшее наслаждение умеет читателю доставить, и, чтобы не слишком утомлять его своей мудростью, умеет вовремя примешать к ней немного безумия: «…сверкает… ослепительной искрой, разряжая напряженную обстановку», — как сказано в рецензии. К тому же наш писатель «улыбчив», не чужд юмора. В его юморе «слышится только ему присущая смысловая интонация, мягкая, душевная, прозрачная и ободряющая». Тут на сцену выводят Лескова, Сервантеса и Достоевского. Ибо в юморе писателя «есть нечто от смеха Лескова — доброго, искреннего, с искоркой лукавства и затаенной грусти, много думающего человека». А Сервантес с Достоевским в своем творчестве «отразили две стороны бытия — комическую и печальную». Это же отражает и наш писатель.
Да и жанр, в котором он недавно стал работать, — жанр особый. Ну, «любитель аналогий… может отыскать… и нечто из «Диалогов» итальянца Джакомо Леопарди, из произведений француза Бертрана, даже из древнейших памятников арабской художественной культуры и так называемых стихов Библии…» Ко всему этому добавляют, что и наш родной И. С. Тургенев в этом же похожем жанре что-то там писал, однако так, да не так! Ведь это писатели разных эпох! А значит, о жанре современного писателя «можно говорить… как об оригинальном жанре, не имеющем аналогов в русской литературе».
А что это значит — быть оригинальным? Разъясняют: «Например, с точки зрения Канта, оригинальность должна быть первым свойством гениальности…» Следом упомянуты Гёте и Л. Н. Толстой — им тоже удавалось быть оригинальными.
Вот на этом, думается, автору статьи следовало бы остановиться: дальше идти уже некуда! Но, оказывается, есть куда! Оказывается, наш писатель еще и умеет «опережать общественное сознание…». «Это свойство великих мастеров. В равной мере оно характеризует и комедии Аристофана, и «Аппассионату» Бетховена, «Войну и мир» Толстого и «Тихий Дон» Шолохова…
Эти выразительные цитаты, доказывающие нам, что рецензируемый автор — «великий мастер», а короче говоря — гений, я почерпнула из статьи «Необычная книга, или Рождение нового жанра», посвященной творчеству Ю. Бондарева. Автор статьи: Н. Федь. «Наш современник», № 5, 1987 год.
Но ведь вопрос о том, кто гений, а кто не гений, решает время. Так было принято и у нас в России, и в других странах мира. Кому из философов, писателей, композиторов, столь расточительно тут упоминаемых, доводилось при жизни читать о себе что-либо подобное? Кому? Данте? Горацию? Флоберу? Канту? Моцарту? Гоголю? Сервантесу? Достоевскому? Кому, я спрашиваю, кому?
А впрочем… Если заглянуть в глубь веков, то нечто подобное — в смысле безудержных похвал, расточаемых в лицо живому автору, — отыскать можно. Император Нерон, как известно, играл на лютне и исполнял песенки собственного сочинения. Этим искусством громко восхищались придворные и прочие приближенные лица. И тоже никакой меры в своих восхвалениях не знали…
Однако вернемся от Нерона к нашим дням. Прочитала я как-то в газете статейку о том, что в одном селе открылся «первый в области литературный музей». Он находится «в доме, бережно подновленном руками мастеров-реставраторов. Войдем в него».
Войдем.