«…Я не защитник технических приемов. Строго говоря, я враг всякой техники подобного рода. В искусстве не-изобразительном все технические приемы, как только они раскрыты, определены и им начинают подражать сознательно или бессознательно, становятся фальшивкой. В этом-то и тайна техники романа — она должна оставаться секретом того, кто ее изобрел, и больше одного раза ею не воспользуешься. Полагаю, что ни один из крупных писателей прошлого не сознавал того, что он пользуется определенной манерой, прибегает к определенным приемам: те, которыми он пользовался сам и которыми до него пользовались другие, становились его собственными, ибо входили в создаваемый им стиль, и стиль этот с первой минуты своего возникновения становился единственным и незаменимым.
Талант романиста — это, в сущности, некое открытие мира, ключ от которого находится в руках творца, и лишь он один имеет право этим ключом пользоваться. Подражатель, ученик, которому кажется, будто он похитил секреты своего учителя (интересно, есть ли ученики у Роб-Грийе?), может даже понравиться читателю, но недолог срок, когда каждому станет ясным, что это золото — золото фальшивое».
Вечер летел незаметно. Чужой язык не мешал мне, напротив, заставлял глубже вникать в текст, ибо иные фразы и даже абзацы я перечитывала, стремясь лучше понять сказанное… Очень мне нравилось то, что говорил Мориак, я была с ним во всем согласна! Ведь кто же спорит: в XX веке пишут иначе, чем в XIX, но значит ли это, что нужно высасывать из пальца какие-то новые формы? Форма родится сама, если у человека есть ч т о сказать и умение сказать это правдиво, то есть дар. Однако дар даром, а все равно умению писать честную прозу учишься всю жизнь… За художественным произведением, добавляет Мориак, всегда «стоит некто, кто рассказывает о себе другому». Значит, думать надо о своем слушателе, а не увлекаться поисками новых форм до такой степени, что читатель остается уж совершенно в стороне, ибо понять не в состоянии, о чем ему говорят!
В свое время я делала попытки вникнуть в произведения и Натали Саррот, и Роб-Грийе. Начала читать роман «Планетарий» и бросила в глубоком унынии, обвиняя себя в недостаточном знании французского языка. Ухватилась за роман «Золотые плоды» (был у нас переведен) и опять бросила в унынии, на этот раз обвиняя себя в консерватизме, в неспособности принять и понять новое. Затем попался мне в руки роман Роб-Грийе «Les gommes» (резинки для стирания). Герой, очутившись в незнакомом городе, все ходит по писчебумажным магазинам в поисках каких-то особых резинок… Походив за героем, я убедилась, что симпатии и сочувствия он не вызывает, его поиски — тоже, однако роман я одолела: там упоминалось об убийстве, и, как путеводная звезда, вела меня надежда, что между резинками и убийством должна обнаружиться связь. Она и обнаружилась: хозяйка одного из магазинов имела какое-то отношение к убитому, но тут же все заволоклось туманом, автор так и не пожелал снизойти до читателя, внятно сказать ему, о чем же все-таки речь в этом романе!
Теперь же, читая Мориака, я стала подозревать: а не о резинках ли именно — и только о них — говорилось в этом произведении! Ибо, по словам Мориака, «заклятый враг психологического романа Роб-Грийе» утверждает, что в будущем романе «предметы станут самоцелью, вещи утратят свое «романтическое нутро», а вселенная свою лжеглубину, и для автора станет важной лишь поверхность, где зримый описательный эпитет заменит все ложные красоты старого стиля».
Теперь ясно, почему Мориак с опаской относился к произведениям современной литературы: он не хотел читать о резинках! Его живые люди интересовали, или, как он выразился, сердце из плоти». Ах, не знал он тогда, что худшее впереди, что на литературу надвигаются Эрики Джонг! Эти не о резинках будут писать, но, честное слово, уж лучше бы о резинках!
Летевший незаметно вечер пролетел. Я не дома, где можно читать до полуночи и позже. Но ничего. Завтра, завтра…